Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Простаки за границей, или Путь новых паломников
.pdf
Простаки за границей
Я видел скелеты мужчины, женщины и двух девочек. Руки женщины широко раскинуты, как будто в смертельном ужасе, и мне
показалось, что на ее лице еще можно прочесть безумное отчаяние, исказившее его, когда столько веков тому назад небеса
обрушили на эти улицы огненный дождь. Девочки и мужчина
лежат ничком, как будто они пытались защитить лицо от заносившего их жгучего пепла. В одном доме было найдено восемнадцать скелетов в сидячем положении, и пятна копоти на стенах,
словно тени, до сих пор сохраняют форму их тел. На шейных позвонках одного из них — женского — было найдено ожерелье,
на котором вырезано имя владелицы — Юлия ди Диомеда.
Но, пожалуй, из всего, что открыли современные раскопки в Помпее, наиболее романтична величавая фигура римского
воина в полном вооружении, который, не изменив долгу, не посрамив гордого имени солдата Рима, исполненный сурового
мужества, прославившего это имя, не дрогнув оставался на посту у городских ворот, пока бушевавший вокруг ад не выжег
бесстрашный дух, не склонившийся пред ним.
Когда мы читаем о Помпее, мы всегда вспоминаем этого
солдата; когда мы пишем о Помпее, мы не можем удержаться
и не воздать ему должное. Вспомним же, что он был солдатом —
не полицейским, — и поэтому восхвалим его. Он был солдатом — и остался на посту, потому что доблесть воина мешала
ему обратиться в бегство. Будь он полицейским, он тоже остался бы — потому что спал бы крепким сном.
В Помпее не найдется и шести лестниц, и нет никаких
других доказательств, что дома там строились выше одного
этажа. Здешние жители не селились в облаках, как современные венецианцы, генуэзцы и неаполитанцы.
Мы вышли из таинственного города седой старины, из города, погибшего вместе со своими древними, чуждыми нам
нравами и обычаями в незапамятные времена, когда апостолы проповедовали новую веру, которая теперь представляется
нам старой, как мир; в задумчивости мы отправились бродить
291
Марк Твен
под деревьями, растущими на бесчисленных акрах еще погребенных улиц и площадей, как вдруг резкий свисток и возглас:
«По вагонам — последний поезд в Неаполь!» заставили меня
очнуться, напомнив, что я человек девятнадцатого столетия,
а не пыльная мумия под корой золы и пепла восемнадцативековой давности. Переход был очень резок. Железная дорога до древней мертвой Помпеи и непочтительно свистящий,
шумно и деловито сзывающий пассажиров паровоз производили крайне странное впечатление — и столь же прозаическое
и неприятное, как и странное.
Сравните этот безмятежный солнечный день с теми ужасами, которые видел здесь Плиний Младший девятого ноября
79 года нашей эры, когда он с таким мужеством старался вынести свою мать в безопасное место, а она с истинно материнским
самоотвержением умоляла его бросить ее и спасаться самому:
«К этому времени мутный мрак так сгустился, что казалось, будто наступила черная безлунная ночь или что мы попали в комнату, где погашены все светильники. Повсюду слышались причитания женщин, плач детей и крики мужчин. Один
звал отца, другой — сына, третий — жену, но только по голосам
они могли узнать друг друга. Многие в отчаянии молили о смерти, которая окончила бы их страдания.
Иные взывали к богам о спасении, иные считали, что настала последняя, вечная ночь, которая должна поглотить
вселенную!
Так думал и я, и перед лицом приближающейся смерти
я утешался мыслью: “Узри — вот конец мира!”»
Побродив среди величественных развалин Рима, Байи, Помпеи,
наспех осмотрев длинные ряды изуродованных и безыменных
императорских бюстов в галереях Ватикана, я с новой силой почувствовал, как эфемерна и непрочна слава. В древности люди
жили долго и всю жизнь трудились, не зная отдыха, как рабы, лихорадочно стремясь преуспеть в красноречии, в военном искус-
292
Простаки за границей
стве или в литературе, а потом расставались с жизнью в счастливом сознании, что имя их бессмертно и память о них сохранится
вечно. Проносится двадцать кратких веков — и что остается
от всего этого? Растрескавшаяся надпись на каменной плите,
над которой обсыпанные табаком архео логи ломают голову,
путаются и наконец разбирают только имя (которое читают
неверно), лишенное истории, поэтических преданий и поэтому не возбуждающее и мимолетного интереса. Что останется от славного имени генерала Гранта через сорок столетий?
В энциклопедии 5868 года, возможно, будет написано:
«Урия С. (или З.) Граунт — популярный древний поэт
в ацтекских провинциях Соединенных Штатов Британской
Америки. Некоторые исследователи относят расцвет его творчества к 742 г. н. э.; однако знаменитый ученый А-а Фу-фу утверждает, что он был современником Шаркспайра, английского
поэта, и относит время его расцвета к 1328 г. н. э. — через три
века после Троянской войны, а не до нее. Он написал “Убаюкай
меня, мама”».
От этих мыслей мне становится грустно. Я иду спать.
Глава V
Стромболи. — Сицилия в лунном свете. — Мы огибаем Греческие острова. — Афины. —
Акрополь. — Неудача. — Среди величественных памятников старины. — В мире
разбитых статуй. — Волшебный вид. — Прославленные места.
Снова дома! Впервые за много недель на юте собралось и обменивается приветствиями все наше многочисленное семейство.
Путешественники побывали в разных краях, в разных странах,
но никто не отстал дорогой, все живы-здоровы, ничто не омрачает встречи. Снова вся паства в полном составе высыпала
на палубу послушать дружные крики матросов, поднимающих
293
Марк Твен
якорь, послать прощальный привет остающемуся за кормой
Неаполю.
Опять за обедом все места заняты, все любители домино
в сборе, и на залитой лунным светом верхней палубе шумно
и оживленно, как в доброе старое время; прошло всего несколько недель, но они были так полны приключений, происшествий, неожиданностей, что кажется — пронеслись годы.
На борту «Квакер-Сити» жизнь бьет ключом. На сей раз на корабле нет ничего квакерского.
В семь часов вечера, когда затонувшее солнце еще золотило горизонт, и вдали на западе чернели крохотные точки кораблей, и полная луна плыла высоко над головой, а море стало
иссиня-черным, в причудливом свете заката, в смешении ярких
красок, света и тьмы мы увидели великолепный Стромболи.
Как величественно вставал из моря этот одинокий царь островов! Даль окутала его темным пурпуром, мерцающим покровом тумана смягчила суровые черты, и мы видели его словно
сквозь паутину серебряной дымки. Факел его погас, огонь едва
тлел где-то в глубине, и лишь столб дыма, поднимавшийся высоко в небо и таявший в лунном свете, один свидетельствовал,
что перед нами живой самодержец моря, а не призрак мертвого
владыки.
В два часа ночи мы вошли в Мессинский пролив и в ослепительном свете луны берег Италии по левую руку и Сицилийский по правую были так отчетливо видны, словно мы проезжали неширокой улицей. Мессина, молочно-белая, вся в звездной
россыпи газовых фонарей, была сказочно прекрасна. Почти все
пассажиры собрались на палубе, курили, громко разговаривали, всем не терпелось увидеть знаменитые Сциллу и Харибду.
Явился и Оракул со своей неизменной подзорной трубой, и вот
он уже высится на палубе, словно новый Колосс Родосский. Мы
никак не ожидали увидеть его на палубе в столь поздний час.
Никто не думал, что его занимают такие древние легенды,
как легенда о Сцилле и Харибде.
294
Простаки за границей
— Послушайте, доктор, — обратился к нему один из нас, —
что вы здесь делаете среди ночи? Вас-то что интересует?
— Меня? Плохо же вы меня знаете, молодой человек,
если задаете мне такие вопросы. Я хочу увидать все места, которые упоминаются в Библии, все до одного.
— Чепуха… Это место вовсе не упоминается в Библии.
— Не упоминается в Библии! Это место не… Ну, если
уж вы так хорошо все знаете, скажите мне, что это за место?
— Извольте, это Сцилла и Харибда.
— Сцилла и Хар… Тьфу пропасть! Я-то думал — это Содом и Гоморра.
И, сложив подзорную трубу, он отправился вниз. Этот случай стал на корабле притчей во языцех. Правда, вполне возможно, что все это лишь досужий вымысел, ибо Оракул вовсе
не интересовался святыми местами и не изучал специально географию тех мест, о которых говорится в Священном Писании.
Говорят, недавно, в самую жару, Оракул жаловался, что у нас
на корабле один только сносный напиток — масло. Он, конечно, не то хотел сказать, но, поскольку у нас уже нет льда и масло
растаяло, будет только справедливо заметить, что в кои-то веки
Оракул правильно употребил слово, состоящее из целых трех
слогов. Сказал же он в Риме, что папа хоть и почтенный с виду
поп, но его Илиада немногого стоит.
Весь день мы шли мимо Греческих островов и любовались берегами. Острова гористые, крутые склоны их то серые,
то красновато-бурые. Белые деревушки прячутся в долинах
среди деревьев или лепятся на отвесных прибрежных скалах.
Закат был прекрасен — небо на западе залилось алым
румянцем, и пунцовый отблеск лег на море. Яркие закаты редкость в этих широтах, во всяком случае такие ослепительные.
Обычно они здесь прелестные, мягкие, чарующие, от них веет
изысканностью, утонченностью, изнеженностью. Ни разу мы
не видели здесь таких многоцветных пожаров, какие пылают
в нашем северном небе, отмечая путь уходящего солнца.
295
Марк Твен
Но что нам солнечные закаты, когда, сгорая от нетерпения, мы предвкушаем встречу с самым прославленным городом
мира! Что нам пейзажи, когда перед нашим внутренним взором
торжественно шествуют Агамемнон, Ахиллес и еще сотни великих героев легендарного прошлого! Что нам закаты — нам, готовым вступить в древний город Афины, дышать его воздухом,
жить его жизнью, погрузиться в глубь веков, покупать рабов
на рыночной площади — Платона и Диогена, или судачить с соседями об осаде Трои или блестящей победе при Марафоне! Мы
не снисходили до закатов.
Наконец-то мы вошли в древнюю гавань Пирей. Мы бросили якорь в полумиле от селения. Вдалеке, на волнистой равнине Аттики, виднелся невысокий холм с плоской вершиной,
и на ней неясные очертания каких-то зданий; в бинокли мы
скоро увидели, что это руины Афинской цитадели, и среди них
выделялись благородные очертания древнего Парфенона. Воздух здесь так необычайно чист и прозрачен, что в подзорную
трубу мы различали каждую колонну этого величественного храма и разглядели даже развалины небольших соседних
строе ний. И это на расстоянии пяти-шести миль! В долине
у подножья Акрополя (холма с плоской вершиной, о котором
сказано выше) в подзорную трубу можно разглядеть и Афины. Всем не терпелось сойти на берег и как можно скорее очутиться в этом краю классической древности. Ни одна страна
из тех, что мы повидали, еще не вызывала такого единодушного
интереса пассажиров.
Но нас ждали плохие вести. Прибыл на своем боте комендант Пирея и сказал, что мы должны либо совсем покинуть
гавань, либо стать в карантин на внешнем рейде и одиннадцать дней не сходить на берег! Пришлось нам поднять якорь
и выйти на внешний рейд, чтобы за десять–двенадцать часов
пополнить запасы и идти в Константинополь. Такого горького
разочарования мы еще не испытывали. Простоять целый день
в виду Акрополя и уйти, так и не побывав в Афинах! Нет, слово
296
Простаки за границей
«разочарование» никак не способно передать всего, что мы
при этом чувствовали.
Весь день мы не покидали палубу; вооружившись книгами, картами, подзорными трубами, мы пытались определить,
на каком скалистом хребте заседал Ареопаг, какой из пологих
холмов Пникс, где холм Муссейон и так далее. Мы скоро запутались. Разгорелся спор, и каждый с жаром отстаивал свое. Одни
с глубоким волнением взирали на холм, с которого, как они
утверждали, проповедовал святой Павел, другие клялись,
что это Гиметский холм, а третьи, что это гора Пентеликон!
Как бы мы ни горячились, наверняка мы знали только одно:
холм с плоской вершиной — это Акрополь, и величественные
руины, венчающие его, — Парфенон, знакомый нам с детства
по картинкам в школьных учебниках.
Каждого, кто приближался к кораблю, мы расспрашивали, есть ли в Пирсе охрана, очень ли она придирчива, могут ли
нас задержать, если мы ускользнем с корабля, и что нам грозит,
если мы и вправду решимся на это. Ответы не обнадеживали.
В гавани сильная полицейская охрана; Пирей невелик, и всякий новый человек немедленно будет замечен и непременно
задержан. Комендант сказал, что наказание будет строгое,
а на вопрос: «Какое именно?» — ответил: «Очень суровое».
Больше мы ничего от него не добились.
В одиннадцать часов вечера, когда большинство пассажиров уже улеглось, мы вчетвером потихоньку съехали в шлюпке
на берег — луна весьма любезно спряталась за облака — и, чтобы не попасться на глаза полиции, разбились по двое и решили
с двух сторон обойти невысокий холм и город. Когда мы вдвоем
крадучись пробирались по каменистому, заросшему крапивой
холму, я почувствовал себя воришкой, вышедшим на промысел.
Мы вполголоса разговаривали о карантинных правилах и наказаниях за их нарушение, и это не прибавляло нам бодрости.
У меня имелись самые достоверные сведения на этот счет. Всего
несколько дней назад наш капитан рассказал мне о человеке,
297
Марк Твен
которого на полгода заключили в тюрьму за то, что он переплыл
на берег с судна, стоящего в карантине; а несколько лет назад,
в Генуе, капитан судна, стоявшего в карантине, подъехал в лодке
к кораблю на внешнем рейде, уходящему в плавание, — он хотел
переслать письмо своей семье, — за это его на три месяца заключили в тюрьму, потом вывели его корабль в открытое море,
а самого предупредили, чтобы он никогда больше здесь не показывался.
От подобных разговоров храбрые нарушители карантина несколько приуныли и оставили эту тему. Мы обошли город стороной и повстречали лишь одного человека, который
удивленно поглядел на нас, но ничего не сказал, да еще человек
десять спали на земле и так и не проснулись, когда мы проходили мимо; зато мы перебудили всех собак, и постоянно не одна
так другая, а иногда и целый десяток, с лаем бежали за нами
по пятам. Они лаяли так оглушительно, что, как потом оказалось, на борту долгое время следили за нами и всякую минуту
могли определить, где мы находимся. Луна все еще была с нами
заодно. Она вынырнула и залила все ярким сиянием лишь после того, как, сделав полный круг, мы проходили мимо домов
на другом краю города и уже не боялись света. Нам захотелось
пить, и мы подошли к колодцу возле дома, но хозяин, взглянув
на нас, тотчас повернулся и скрылся за дверью. Он ушел, оставив мирно спящий город в наших руках. И я с гордостью могу
сообщить, что мы не сделали городу ничего худого.
Дороги нигде не было видно, и, заметив вдалеке, слева
от Акрополя, высокий холм, мы стали пробираться к нему напрямик через все препятствия, по такому уж отчаянному бездорожью, какого не сыщешь в целом свете, разве что в штате Невада. Сперва мы шли по мелкому осыпающемуся щебню, ступая
сразу на пять или шесть камешков, и все они тут же ускользали
из-под ног. Потом пересекли сухое, рыхлое, свежевспаханное
поле. Потом перед нами оказались виноградники, которые мы
приняли за куманику, и мы долго с трудом продирались сквозь
298
Простаки за границей
спутанную лозу. Если не считать виноградников, равнина Аттики бесплодна, пустынна и неприглядна; хотел бы я знать, какова
она была в золотой век Греции, за пять столетий до Рождества
Христова?
Около часу ночи, когда, разгоряченные быстрой ходьбой, мы изнывали от жажды, Дэнни вдруг воскликнул: «Слушайте, да ведь мы же идем по винограднику!» И мы в пять минут нарвали целые охапки тяжелых белых, чудесных гроздей,
и нам все было мало, — но тут словно из-под земли выросла
какая-то таинственная тень и окликнула нас. Пришлось уйти.
Минут через десять мы наткнулись на великолепную дорогу, и, не в пример другим, которые уже попадались нам, она
вела как раз туда, куда надо. Мы пошли по ней. Дорога была
прекрасная — широкая, ровная, белая, в отличном состоянии,
на протяжении мили обсаженная по сторонам тенистыми деревьями и окаймленная богатыми виноградниками. Дважды
мы отправлялись за виноградом, но во второй раз кто-то невидимый закричал на нас из темноты. И нам снова пришлось
уйти. Больше мы уже не помышляли о винограде в этих краях.
Вскоре мы подошли к древнему акведуку, опирающемуся
на каменные арки, и с этой минуты нас обступили руины — мы
приближались к цели нашего путешествия. Теперь мы потеряли из виду и Акрополь, и тот высокий холм, и я предложил
не сходить с дороги, пока мы не доберемся до них, но остальные
не согласились, и мы стали карабкаться на каменистый холм,
высившийся перед нами, с его вершины увидели другой холм,
взобрались на него — и увидели еще один! За час мы выбились
из сил. Но вот перед нами длинный ряд открытых могил, высеченных в скале (одна из них некоторое время служила темницей Сократу), мы обогнули гору — и внезапно пред нами
предстали руины цитадели во всем их великолепии! Мы бегом
спустились в лощину, извилистой тропой поднялись вверх —
и вот мы у Акрополя, и над нашими головами величаво вздымаются к небу древние стены цитадели. Мы не стали осматри-
299
Марк Твен
вать гигантские мраморные глыбы, не стали измерять их высоту или гадать, какова их толщина, — мы, не задерживаясь,
прошли огромным сводчатым переходом, похожим на железнодорожный туннель, и оказались перед воротами, которые вели
к древним храмам. Но ворота были на запоре! Неужели нам так
и не суждено увидеть лицом к лицу великий Парфенон? Мы обогнули стену и увидели невысокий бастион — восемь футов снаружи и десять-двенадцать с внутренней стороны. Дэнни решил
взобраться на бастион, мы готовы были последовать за ним.
С величайшим трудом он вскарабкался на стену и уселся верхом, но тут сорвалось и с грохотом обрушилось во двор несколько камней. Тотчас захлопали двери, раздался крик. Дэнни точно
сдуло со стены, и мы в беспорядке отступили к воротам. За четыреста восемьдесят лет до Рождества Христова Ксеркс взял эту
могучую цитадель, вторгшись в Грецию с пятимиллион ным войском, и если бы в нашем распоряжении оказалось лишних пять
минут, мы, четверо бродяг, тоже завладели бы ею.
Появился гарнизон — четыре грека. Мы стали громко
требовать, чтобы нас впустили, — и ворота открылись (подкуп
и продажность).
Мы пересекли широкий двор, вошли в огромные двери
и ступили на плиты чистейшего белого мрамора, истертые
множеством ног. Омытые лунным светом, перед нами предстали самые благородные из всех когда-либо виденных нами
руин — Пропилеи, маленький храм Минервы, храм Геркулеса
и величественный Парфенон. Все они сложены из белоснежного пентеликонского мрамора, но от времени он приобрел розоватый оттенок. Однако там, где излом еще свеж, мрамор сверкает белизной, точно первосортный рафинад. Шесть кариатид,
шесть мраморных женщин в ниспадающих мягкими складками
одеяниях, поддерживают портик храма Геркулеса, но другие
храмы окружены массивными дорийскими и ионийскими колоннами, чьи каннелюры и капители еще не совсем утратили
былую красоту, хотя над ними и пронеслись века и они претер-
300
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]