Файловый архив студентов. Файловый архив студентов.
1327 вузов, 5493 предметов.
/ Регистрация
FAQ Обратная связь Вопросы и предложения
Добавил:
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Башкирский Государственный Аграрный Университет
Предмет:
[НЕСОРТИРОВАННОЕ]
Файл:

Простаки за границей, или Путь новых паломников

.pdf
Скачиваний:
0
Добавлен:
07.09.2026
Размер:
1 Мб
Скачать
☆
Простаки за границей
широком холсте солнце, облака и возможная только здесь неслы­ханная синева небес сливают воедино тысячи оттенков, а по его поверхности час за часом скользят туманные блики и тени, на­деляя его красотой, которая кажется отражением рая. Бесспорно, такой роскоши нам еще не приходилось видеть.
Вчера вечером озеро было особенно живописно. Утесы, деревья и белоснежные здания на том берегу отражались в нем с удивительной ясностью, а от множества светящихся в выши­не окон по тихой воде бежали сияющие дорожки. На нашем берегу, совсем рядом, величественные дворцы, ослепительно белые в заливавшем их лунном свете, резко выступали из чер­ной гущи листвы, тонущей в тени нависшего над ней утеса; а внизу прибрежная вода до мельчайших подробностей повто­ряла это исполненное таинственности видение.
Сегодня мы бродили по чудесному саду герцогского поместья… Но, я полагаю, хватит описаний. Я подозреваю, что именно с помощью этого места сын садовника обманул Лионскую красавицу, однако точно утверждать не берусь. Быть может, вам знаком этот отрывок:
…Глубокая долина
От мира грубого укрыта в Альпах;
Над озером прозрачным померанцы
Сплелись с душистым миртом;
По ясному безоблачному небу
Лишь розовая тень скользит порой,
И к вечным небесам дворец подъемлет мрамор стен
Из пышной зелени, звенящей птичьим пеньем.
Все это очень мило — за исключением строки, где гово­рится о «прозрачности» озера.
Оно несомненно прозрачнее очень многих озер, но ка­кой мутной кажется его вода, если сравнить ее с изумитель­ной прозрачностью озера Тахо! Я говорю о северной части
171
Марк Твен
Тахо, где без труда можно сосчитать чешуйки форели, плыву­щей на глубине ста восьмидесяти футов. Я попытался сбыть здесь эти сведения по их номинальной стоимости, но ниче­го не получилось — пришлось предлагать их с пятидесяти­процентной скидкой. На этих условиях покупатели находятся; может быть, на них согласится и читатель: девяносто футов вместо ста восьмидесяти. Но помните, что эти условия навя­заны мне силой, как цена, назначенная судебным исполни­телем. Что касается меня лично, то я ни на йоту не уменьшу первоначальную цифру и повторю: в этих водах, обладающих странной увеличительной способностью, можно сосчитать чешуйки форели (крупной форели), плывущей на глубине в сто восемьдесят футов, можно разглядеть на дне каждый камешек, можно даже сосчитать булавки, наколотые на по­душечку. Часто приходится слышать, как хвалят прозрачность бухты Акапулько в Мексике, но я по опыту знаю, что воды ее и в сравнение не идут с теми, о которых я рассказываю. Мне приходилось удить форель в Тахо, и на глубине (изме­ренной) в восемьдесят четыре фута я видел, как рыбы тяну­лись носами к приманке, и различал, как открываются и за­крываются их жабры. А на таком же расстоянии в воздухе я и форели-то не разглядел бы.
Мысленно переносясь туда, вспоминая это благородное море, покоящееся среди снежных гор, в шести тысячах футов над океаном, я все более и более убеждаюсь, что в его августей­шем присутствии Комо показалось бы лишь расфуфыренным царедворцем.
Да обрушатся на наших законодателей горести и беды за то, что из года в год они позволяют Тахо сохранять это не­музыкальное прозвище! Тахо! Это название не вызывает пред­ставления ни о кристально чистой воде, ни о живописных бе­регах — в нем нет ничего величественного. Тахо — для этого моря среди облаков, для моря, которое обладает собственным характером и проявляет его то торжественным спокойствием,
172
Простаки за границей
то яростной бурей! Для моря, чье царственное уединение охра­няют цепи гор-часовых, поднимающих ледяные лбы на девять тысяч футов над плоским миром равнин! Для моря, всегда по­ражающего, во всем прекрасного! Для моря, чье одинокое вели­чие — символ божества!
«Тахо» значит «кузнечики». Другими словами — суп из кузнечиков. Слово это индейское и характерное для индей­цев. Говорят, что оно из языка пайютов, а может быть — «копа­чей». Я чувствую, что название озеру дали «копачи» — эти тупые дикари, которые поджаривают своих умерших родственников, растирают человеческий жир и обуглившиеся кости с дегтем, густо обмазывают полученным месивом затылки, лбы и уши и задают на горах кошачьи концерты, называя все это оплаки­ванием покойника! И такие-то субъекты дали название озеру!
Говорят, что слово «Тахо» означает «Серебряное озе­ро», «Кристальная вода», «Осенний лист». Ерунда! Это слово означает «Суп из кузнечиков» — любимое блюдо племени «копачей», да и пайютов тоже. В наши практические вре­мена пора бы оставить пустую болтовню о поэтичности ин­дейцев — никогда они не были поэтичными, если не считать индейцев Фенимора Купера, но это ныне вымершее племя никогда не существовало. Я близко знаком с «благородным краснокожим». Я жил с индейцами, выходил с ними на тропу войны, охотился с ними — на кузнечиков, помогал им красть скот; я скитался с ними, скальпировал их, ел их за завтраком. Я с наслаждением съел бы всю эту породу, будь у меня такая возможность.
Но я опять отвлекся. Пора вернуться к сравнению озер.
Комо, пожалуй, немного глубже Тахо, если здешние жители не врут. Они утверждают, что в этом месте глубина озера достигает тысячи восьмисот футов; но мне кажется, что для этого его синева недостаточно густа. Глубина Тахо в середине, согласно измерениям государственной геологи­ческой службы, равна тысяче пятистам двадцати пяти футам.
173
Марк Твен
Говорят, что большой пик напротив Белладжо имеет пять ты­сяч футов высоты, но я убежден, что, когда производились из­мерения, рейка соскользнула. Озеро в этом месте шириною в милю и сохраняет эту ширину отсюда до своего северного конца, то есть на шестнадцать миль; а отсюда до южного кон­ца — миль пятнадцать, — его ширина, по моему мнению, ни­где не превышает полумили. Окружающие его снеговые вер­шины, о которых столько приходится слышать, бывают видны очень редко, да и то в отдалении, — это Альпы. Ширина Тахо колеблется от десяти до восемнадцати миль, а горы смыкают­ся вокруг него, как стена. Их вершины круглый год покрыты снегом. Оно обладает одной очень странной особенностью: на его поверхности не появляется даже корочки льда, хотя другие озера в тех же горах, расположенные ниже, в более теп лых зонах, зимой замерзают.
В такой глуши всегда приятно встретить знакомого и об­меняться с ним впечатлениями. Мы наткнулись здесь на одного из наших товарищей по плаванию — старого ветерана, кото­рый ищет в этой солнечной стране мирных приключений и от­дыха от своих походов.
Глава XXI
Прелестное озеро Лекко. — Поездка в коляске по сельской местности. — Сонная страна. — Кровавые святыни. — Сердце поповского царства. — Место рождения Арлекина. — Приближаемся к Венеции.
Мы проплыли на пароходике по озеру Лекко между дикими гористыми берегами, мимо вилл и деревушек и высадились в городке Лекко. Нам сказали, что он расположен в двух ча­сах езды на лошадях от древнего города Бергамо и что мы до­беремся туда задолго до отхода поезда. Мы наняли открытую
174
Простаки за границей
коляску с растрепанным, шумным возницей и тронулись в путь. Поездка оказалась восхитительной. Кони были резвые, дорога ровная. Слева громоздились скалы, справа лежало прелестное озеро Лекко, и время от времени нас поливало дождем. Пе­ред отъездом наш кучер подобрал с мостовой окурок сигары длиной в дюйм и сунул его в рот. Когда он продержал его во рту больше часа, я почувствовал, что следует проявить христиан­ское милосердие и дать ему прикурить. Я протянул ему сигару, которую только что зажег, — он сунул ее в рот, а свой окурок спрятал в карман! Мне еще не приходилось встречать человека, который вел бы себя так непринужденно, по крайней мере по­сле столь непродолжительного знакомства.
175
Марк Твен
из настоящего терновника и прибит гвоздями к священной голове. На некоторых итальянских церковных фресках, даже принадлежащих кисти старых мастеров, к головам Спасителя и Пресвятой Девы прибиты гвоздями серебряные или золоче­ные венцы. Это так же нелепо, как и неуместно.
Иногда на стенах придорожных харчевен мы замечали громадные грубые изображения мучеников, точно такие же, как и изображения на крестах и столбах. То, что они нарисо­ваны так топорно, вряд ли облегчило бы их страдания. Мы на­ходились в самом сердце поповского царства — счастливого, беспечного, самодовольного невежества, суеверий, косности, нищеты, праздности и неизбывной тупой никчемности. И мы с жаром восклицали: «Так им и надо, пусть себе радуются вме­сте с прочими животными; Боже избави, чтобы кто-нибудь стал их тревожить. Мы, со своей стороны, давно уже простили этих окуривателей!»
Мы проезжали через невообразимо странные, чудные го­родишки, нерушимо хранящие древние обычаи, все еще леле­ющие мечты глубокой старины и не слыхавшие о том, что зем­ля вертится! Да и не интересующиеся, вертится она или стоит на месте. У здешних жителей только и дела, что есть и спать, спать и есть; порою они немного трудятся — если найдется прия тель, который постоит рядом и не даст им уснуть. Им не платят за то, чтобы они думали, им не платят за то, чтобы они тревожились о судьбах мира. В них нет ничего почтенного, ничего достойного, ничего умного, ничего мудрого, ничего блестящего, — но в их душах всю их глупую жизнь царит мир, превосходящий всякое понимание! Как могут люди, называю­щие себя людьми, пасть так низко и быть счастливыми?
Мы проносились мимо средневековых замков, густо за­росших плющом, который развернул свои зеленые знамена на башнях и зубчатых стенах — там, где некогда реял флаг ка­кого-нибудь давно забытого крестоносца. Наш кучер указал на одну из этих древних крепостей и сказал (я даю перевод):
176
Простаки за границей
— Видите вот тот большой железный крюк, который торчит в стене обвалившейся башни под самым верхним ок­ном?
Мы сказали, что на таком расстоянии разглядеть ничего не можем, но не сомневаемся, что крюк там есть.
— Так вот, — сказал он, — об этом крюке рассказывают такую легенду. Почти семьсот лет тому назад этим замком вла­дел благородный граф Луиджи Дженнаро Гвидо Альфонсо ди Дженова…
— А какая у него была фамилия? — спросил Дэн.
— Фамилии у него не было. Его звали так, как я сказал, и больше никак. Он был сыном…
— Бедных, но честных родителей… Ладно, ладно, без под­робностей… выкладывайте легенду.
Легенда
Ну, так значит, в то время весь мир бесился из-за гроба Господня. Все знатнейшие феодальные сеньоры Европы за­кладывали земли и тащили к ростовщику фамильное серебро, чтобы снарядить отряд и, присоединившись к великим армиям христианского мира, прославиться в священных войнах. Граф Луиджи раздобыл денег теми же способами и ясным сентябрь­ским утром, вооружившись секирой, амбразурой и ревущей кулевриной, выехал через шишак и забрало своего донжона во главе отряда, состоявшего из таких христианских разбой­ников, каких не видывал мир. При нем был его верный меч Экскалибур. Прекрасная графиня и его юная дочь, заливаясь слезами, помахали ему вслед с боевых таранов и контрфорсов замка, и счастливый граф галопом помчался вперед.
Он напал на соседнего барона и захваченной добычей завершил свою экипировку. Затем он сровнял замок с землей, перерезал всех его обитателей и отправился дальше. Вот какие
177
Марк Твен
молодцы живали в незабвенные дни рыцарства! Увы! Никогда больше не вернутся те славные дни.
Граф Луиджи всячески отличался в Святой Земле. В сот­нях битв он кидался в самую гущу кровавой сечи, но его до­брый Экскалибур неизменно выручал его, хотя не всегда мог уберечь от тяжких ран. Его лицо загорело от долгих переходов под сирийским солнцем; он изнывал от голода и жажды, томил­ся в тюрьмах; чах в гнусных чумных бараках. И много-много раз он вспоминал о своей любимой семье, оставшейся дома, и думал: «Как-то они там?» Но сердце его отвечало: «Мир тебе! Разве не брат твой хранит дом твой?»
Пришли и прошли сорок два года; священная война была выиграна; Готфрид воцарился в Иерусалиме; христианское воин ство подняло знамя креста над гробом Господним!
Смеркалось. Пятьдесят арлекинов в развевающихся рясах медленно приближались к замку, они еле брели, так как путешествовали пешком, а пыль на их одежде свидетель­ствовала о том, что они идут издалека. Они нагнали стари­ка крестьянина и спросили у него, могут ли они надеяться, что в этом замке их из христианского милосердия приютят и накормят, а также не будет ли им милостиво разрешено дать небольшое нравоучительное представление, «ибо, — завери­ли они, — в нем нет ничего, что могло бы оскорбить самый требовательный вкус».
— Святая Мадонна! — молвил крестьянин. — С разре­шения ваших милостей, вам с вашим цирком лучше убраться отсюдова куда подальше, чем искать приюта своим усталым костям в здешнем замке.
— Что говоришь ты, плут? — воскликнул главарь мона­хов. — Объясни свои наглые речи, или, клянусь Пресвятой Де­вой, ты пожалеешь о них!
— Не гневайся, добрый скоморох, я лишь сказал правду от чистого сердца. Призываю в свидетели Сан-Паоло: коль хра­брый граф Леонардо будет выпивши, он швырнет вас с самого
178
Простаки за границей
высокого парапета! Увы, увы, настали печальные времена, до­брый граф Луиджи не правит здесь более.
— Добрый граф Луиджи?
— Он самый, с разрешения вашей милости. В его времена бедняки благоденствовали, а богачей он притеснял; о налогах никто и не слыхивал, отцы церкви тучнели от его щедрот, путни­ки приходили и уходили, и никто не чинил им помех; и всякий мог гостить под его кровом, встречая радушный прием, и вку­шать его хлеб и вино. Но увы мне! Миновало уже сорок два года с тех пор, как добрый граф уехал сражаться под знаменем креста, и уже много лет о нем нет вестей. Говорят, что солнце Палестины сушит его кости.
— А теперь?
— Теперь! Боже милосердный! В замке правит свирепый Леонардо. Он душит бедняков налогами; он грабит всех путников, проходящих мимо его ворот; он проводит дни в междо усобицах и убийствах, а ночи — в пьянстве и разврате; он поджаривает отцов церкви на кухонных вертелах, с наслаждением предава­ясь этой, как он говорит, забаве. Вот уже тридцать лет, как никто не видел супруги графа Луиджи, и люди шепчутся о том, что она чахнет в подземелье замка за то, что отвергла брак с Леонардо, го­воря, что не верит в гибель возлюбленного мужа и предпочитает смерть измене. Шепчутся также о том, что и дочь ее заключена в темницу. О нет, добрые жонглеры, поищите для отдыха иную обитель. Уж лучше вам погибнуть христианской смертью, чем ле­теть с той высокой башни. Желаю здравствовать!
— Да хранит тебя Господь, благородный поселянин, про­щай!
Но, невзирая на предостережение крестьянина, актеры направились прямо в замок.
Графу Леонардо доложили, что цирковая труппа ищет его гостеприимства.
— Добрая весть. Разделайтесь с ними заведенным поряд­ком. Или нет — помедлите. Они мне пригодятся. Пусть войдут.
179
Марк Твен
А потом сбросьте их с парапетов. Или нет. Много ль у нас попов в наличности?
— Сегодняшний улов скуден, мой добрый сеньор. Один
аббат и десяток оборванных монахов — это все, что у нас есть.
— О ад и фурии! Иль мое поместье оскудело? Введите же
скоморохов. А потом поджарьте их вместе с попами.
Вошли арлекины в рясах и низко надвинутых капюшонах. Хмурый граф торжественно восседал за столом, окруженный советниками. Сто конных дружинников в полном вооружении стояли вдоль стен парадной залы.
— Ха! Презренные шуты! — рек Леонардо. — Чем можете вы заслужить гостеприимство, о коем молите?
— Могучий и грозный властелин! Публика, битком на­бивавшая залы, вознаграждала наше смиренное искусство восторженными рукоплесканиями. Нашу труппу украшает наделенный многими талантами Уголино, справедливо про­славленный Родольфо, даровитый искусник Родриго; дирекция не пожалела ни трудов, ни затрат, дабы…
— Кровь и смерть! Что вы умеете делать? Укроти бес­смысленно болтающий язык!
— Ах, добрый господин, искусны мы и в акробатических штуках, и в упражнениях с гирями, и в хождении по канату, а также в кувыркании на земле и в воздухе; коль твоя светлость изволит спрашивать, я беру на себя смелость заявить во все­услышание, что в поистине чудесной и забавной зампилло­аэростатике…
— Заткните ему рот! Придушите его! Клянусь Бахусом! Или я пес, что должен выслушивать столь многосложное бого­хульство? Нет, постойте! Лукреция, Изабелла, подойдите сюда. Плут, узри сию благородную даму, сию рыдающую девицу. Не истечет еще и часа, как я женюсь на первой, а коль вторая не осушит слез, коршуны пожрут ее тело. Ты и твои бродяги своими фокусами украсите наш брачный пир. Попа введите!
Благородная госпожа кинулась к главному актеру.
180
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]
Помощь Обратная связь Вопросы и предложения Пользовательское соглашение Политика конфиденциальности