Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Простаки за границей, или Путь новых паломников
.pdf
Простаки за границей
Парижской Богоматери есть целый), лоскуток багряницы Спасителя, гвоздь из креста и святую Деву с младенцем, написанную
святым Лукой. Это уже вторая Мадонна святого Луки, которую
нам довелось увидеть. Один раз в году торжественная процессия
проносит все эти священные реликвии по улицам Милана.
Даже самые сухие подробности, касающиеся собора, полны для меня захватывающего интереса. Длина здания — пятьсот футов, ширина — сто восемьдесят, а высота главной колокольни — около четырехсот. Его украшает семь тысяч сто сорок
восемь мраморных статуй, а когда собор будет закончен, их станет на три тысячи больше. К этому надо прибавить еще тысячу
пятьсот барельефов. На нем сто тридцать шесть шпилей, и предполагается добавить еще двадцать один. Каждый шпиль оканчивается статуей в шесть с половиной футов высотой. Собор
построен целиком из мрамора, добываемого в каменоломне,
которая несколько веков тому назад была завещана архиепископству миланскому специально для этой цели. Таким образом, платить нужно только за работу; и все-таки это обходится
дорого: к нашему времени счет достиг шестисот восьмидесяти
четырех миллионов франков (то есть значительно больше ста
миллионов долларов), и потребуется еще сто двадцать лет, чтобы достроить собор. Он кажется вполне законченным, но это
отнюдь не так. Вчера мы видели, как в одну из ниш установили
новую статую, рядом с той, которая стоит там, как нам сказали, уже четыреста лет. На главную колокольню ведут четыре
лестницы, каждая из которых обошлась в сто тысяч долларов,
включая украшающие их четыреста восемь статуй. Архитектором, более пятисот лет назад задумавшим план собора, был
Маркода Кампионе, и он работал над этим планом сорок шесть
лет, прежде чем передать его строителям. Теперь он уже умер.
Строительство собора было начато чуть меньше пятисот лет
тому назад, и даже наши правнуки не увидят его завершения.
Красивее всего собор выглядит при лунном освещении,
потому что самые древние его части потемнели от времени
151
Марк Твен
и неприятно контрастируют с позднейшими белоснежными
пристройками. Для своей высоты он кажется непропорционально широким, но, быть может, это впечатление сгладится,
когда к нему привыкнешь.
Говорят, что Миланский собор уступает только собору
Св. Петра в Риме. Я не могу себе представить, что он может
уступать какому бы то ни было созданию рук человеческих.
Теперь мы прощаемся с ним — скорее всего, навсегда. И наверное, в будущем, когда воспоминания о нем утратят яркость,
нам будет казаться, что мы видели его не наяву, а в чудесном сне.
Глава XIX
Ла Скала. — Искусные фрески. — Древнеримский амфитеатр. — Главная прелесть
европейской жизни. — Итальянские ванны. — Самая прославленная в мире
картина. — Поцелуй за франк.
— Вам угодно ходить поверх?
Такой вопрос задал нам гид, когда мы, задрав головы,
рассматривали бронзовых коней на Арке Мира. Это означало:
не хотите ли подняться туда? Я привожу его слова как образчик диалекта, на котором изъясняются гиды. Это племя превращает жизнь туриста в муку. Их языки не знают отдыха. Они
говорят, говорят и говорят без умолку вот на таком жаргоне.
Никакое наитие не поможет понять их. Если бы они, показав
вам гениальное творение искусства, или всеми почитаемую могилу, или тюрьму, или поле битвы, освященное трогательными
воспоминаниями, историческими традициями и чудесными
легендами, отходили в сторону и умолкали хотя бы на десять
минут, чтобы дать вам возможность предаться своим мыслям,
это было бы еще не так скверно. Но их навязчивое кудахтанье
перебивает любые грезы, любые поэтические раздумья. Порою,
152
Простаки за границей
созерцая какой-нибудь из моих старых кумиров, пора зивший
меня много лет тому назад, еще на картинке в школьном учебнике географии, я чувствовал, что готов отдать весь мир, лишь бы
этот попугай в человеческом облике провалился тут же на месте
и не мешал бы мне взирать, грезить и поклоняться.
Нет, нам не было «угодно ходить поверх». Нам было угодно побывать в Ла Скала, который, если не ошибаюсь, считается самым большим театром в мире. Мы отправились туда.
Он действительно оказался большим. Семь четко отделенных
друг от друга людских масс — шесть огромных ярусов и необъятный партер.
Нам было угодно посетить Амвросиевскую библиотеку,
и мы отправились также и туда. Нам показали манускрипт Вергилия с собственноручными пометками Петрарки — того самого джентльмена, который любил чужую Лауру и всю жизнь
изливал на нее свою любовь, что было явно пустой тратой материала. Это чувство было глубоко, но глупо. Оно принесло
и ему и ей славу и вызвало потоки сострадания к ним, которые
и по сей день не иссякли в сентиментальных душах. Но кто хоть
словечко замолвил за бедного мистера Лауру? (Я не знаю его
фамилии.) Кто прославляет его? Кто орошает его слезами?
Кто пишет о нем стихи? Никто. А как вы думаете, нравилось ли
ему то, что доставило всему миру такое удовольствие? Радовался ли он, что посторонний человек всюду преследует его
жену и своими сонетами к ее бровям, являвшимся чужой собственностью, сделал ее имя присловьем всех пропахших чесноком уст Италии? Они прославлены и оплаканы, а он — нет.
Вот на редкость удачный пример того, что называется поэтической справедливостью. Конечно, все это очень мило, но с моими представлениями о справедливости как-то не вяжется. Это
слишком односторонне и невеликодушно. Пусть же весь мир,
если ему так хочется, продолжает хныкать над Лаурой и Петраркой, но мои слезы и стенания будут отданы невоспетому
супругу.
153
Марк Твен
Там же мы видели подлинное письмо Лукреции Борджиа — дамы, к которой я всегда питал глубокое уважение за ее
недюжинные сценические способности, за ее щедрость, когда
дело касалось золотых бокалов, сделанных из позолоченного
дерева, за ее замечательные выступления в качестве певицы
и за ее умение устроить похороны на шесть персон и своевременно обеспечить необходимое количество покойников.
Кроме того, мы видели жесткий рыжий волос с головы Лукреции. Он нас поразил, но мы это перенесли. В той же библиотеке
мы видели рисунки Майкла Анджело (итальянцы называют его
Микеланджело) и Леонардо да Винци (они пишут его фамилию «Винци», а произносят «Винчи»; иностранцы всегда пишут
грамотнее, чем произносят). Мы не будем высказывать своего
мнения об этих набросках.
В другом здании нам показали фрески с изображениями
львов и других зверей, запряженных в колесницы; мы приняли
их за скульптуры — настолько выпуклыми они казались. Художник искусно усилил эту иллюзию, нарисовав на львиных спинах
пыль, как будто они запылились естественным образом. Ловкий
парень — если, конечно, обманывать чужестранцев ловко.
Еще где-то мы видели громадный римский амфитеатр,
каменные скамьи которого хорошо сохранились. Его модернизировали; теперь там развлекаются более мирно и не бросают
христиан на закуску хищникам. Иногда миланцы используют его
в качестве ипподрома, а иногда затопляют и устраивают там парусные гонки. Все это нам сообщил гид, и не думаю, чтобы он солгал, — он едва ли пошел бы на такой рискованный эксперимент,
поскольку давился словами, говоря по-английски даже правду.
Еще в одном месте нам показали нечто вроде решетчатой беседки с забором перед ней. Мы сказали, что она ничем
не примечательна. Потом мы поглядели еще раз и за беседкой
увидели густой сад с живыми изгородями и зелеными лужайками. Мы очень охотно отдохнули бы там, но оказалось, что сделать этого нельзя. Опять мираж — картина какого-то искусного
154
Простаки за границей
художника, сердце которого не знало жалости к утомленным
путникам. Иллюзия была полная. Невозможно было догадаться, что этого обширного сада на самом деле не существует.
Сперва нам даже показалось, что мы чувствуем аромат цветов.
Когда начало темнеть, мы наняли экипаж и катались
по тенистым аллеям, как и другие аристократы, а потом ели мороженое и пили вино в чудесном саду, где собирается вся знать.
Музыка была превосходна, цветы и кустарники ласкали взгляд,
кругом царило оживление, все были очень воспитанны и вежливы, а чуточку усатые дамы прекрасно одеты, но некрасивы.
Мы отправились в кафе, где часок поиграли на бильярде,
и я набрал не то шесть, не то семь очков, потому что доктор
несколько раз загонял в лузу свой шар; а он набрал столько же,
потому что я несколько раз загонял в лузу свой шар. Порою нам
почти удавалось сделать карамболь, но всегда не тот, который
мы намеревались сделать. Стол был обычного европейского
стиля — оббитые борта вдвое выше шаров, а кии — кривые.
Туземцы играют только в пирамидку. Нам еще не приходилось
видеть, чтобы кто-нибудь в Европе играл во французский карамболь, и я сомневаюсь, чтобы во Франции была известна подобная игра или чтобы нашелся безумец, который рискнул бы
играть в нее на одном из этих европейских бильярдов. В конце
концов нам пришлось бросить партию, потому что в пятнадцатиминутные промежутки между попаданиями Дэн начинал
дремать и забывал вести счет.
Затем мы некоторое время прогуливались по одной
из самых оживленных улиц, наслаждаясь чужим отдыхом
и мечтая о том, как хорошо было бы импортировать немного этого умения отдыхать в наши иссушающие все жизненные соки, снедаемые лихорадкой города-торжища. Именно
в умении отдыхать — главная прелесть Европы. В Америке
мы торопимся — это неплохо; но, покончив с древними трудами, мы продолжаем думать о прибылях и убытках, мы даже
в постели не забываем о делах и, ворочаясь с боку на бок,
155
Марк Твен
с беспокойством думаем о них, вместо того чтобы подкрепить сном усталый мозг и измученное тело. В этих заботах
мы растрачиваем все наши силы и либо безвременно умираем, либо становимся тощими, унылыми стариками в том возрасте, который в Европе считается самым цветущим. После
того как акр земли приносил нам в течение нескольких лет
хорошие урожаи, мы оставляем его на год отдыхать под паром; когда человек пересекает континент, где-то в пути он
пересаживается на другой дилижанс, а первый оставляют
на несколько дней стоять, чтобы остыли его перегретые части; когда бритва отслужит свой срок и больше не поддается
точке, парикмахер откладывает ее на несколько недель, и она
самозатачивается. Мы бережем неодушевленные предметы,
а о себе не заботимся. Какими силачами, какими мыслителями стали бы мы, если бы только время от времени укладывались на полку и самозатачивались!
Я очень завидую тому, как умеют отдыхать европейцы.
Покончив с дневными трудами, они забывают о них. Одни отправляются с женой и детьми в пивную, чинно и благородно
выпивают несколько кружек эля и слушают музыку; другие
гуляют по улицам; третьи катаются в парке; четвертые с наступлением вечера собираются на широких красивых площадях
полюбоваться душистыми цветами и послушать военный оркестр, — в каждом европейском городе по вечерам играет свой
военный оркестр; а многие сидят на воздухе перед кафе, едят
мороженое и пьют прохладительные напитки, которые не повредили бы и ребенку. Европейцы ложатся спать сравнительно
рано и спят крепко. Они всегда спокойны, аккуратны, веселы,
бодры и умеют ценить жизнь и ее многочисленные блага. Среди
них никогда не встретишь пьяного. Удивительно, как изменилась наша небольшая компания! С каждым днем мы все больше
утрачиваем нашу лихорадочную энергию, все больше проникаемся безмятежностью и спокойствием, которые чувствуются
в окружающей нас мирной атмосфере и во всем облике здеш-
156
Простаки за границей
них людей. Наша мудрость растет не по дням, а по часам. Мы
начинаем постигать смысл жизни.
В Милане мы вымылись в общественных банях. Нас всех
троих собирались поместить в одну ванну, но мы запротестовали. Каждый из нас таскал на себе целую итальянскую ферму.
Если бы нас нанесли на официальный землемерный план и огородили бы, мы почувствовали бы себя хорошо обеспеченными. Мы потребовали три ванны, и побольше, — три ванны,
достойные аристократов, которые владеют поместьями и принесли их с собой. Когда мы разоблачились и успели уже разок
облиться холодной водой, мы обнаружили, что снова стали
жертвами зверского обычая, который постоянно омрачал нашу
жизнь в стольких городах и селениях Франции и Италии: мыла
не было! Я позвал на помощь. Откликнулась какая-то женщина,
и я едва успел упереться в дверь плечом — еще секунда, и она
вошла бы. Я сказал:
— Берегись, женщина! Отыди отсюда, отыди без промедления, или тебе же будет хуже! Я беззащитный мужчина,
но я сумею сохранить свою честь, хотя бы ценою жизни.
Эти слова, вероятно, ее напугали, потому что она во всю
прыть кинулась прочь. Раздался вопль Дэна:
— Да принесите же мыла! Чего вы ждете?
Ему ответили по-итальянски. Дэн продолжал:
— Мыло, понимаете — мыло… Мне нужно мыло. М-ыл-о, мыло, мылó — мыло! И побыстрее! Я не знаю, на какой
манер у вас здесь произносят «мыло», но мне оно необходимо. Произносите, как хотите, только тащите его скорее. Я замерзаю.
Я услышал, как доктор внушительно заметил:
— Дэн, сколько раз нужно вам повторять, что эти иностранцы не понимают по-английски? Почему вы не обращаетесь к нам за помощью? Почему вы не говорите нам, что вам
нужно, чтобы мы могли перевести ваш заказ на местный
язык? Это избавило бы нас от необходимости краснеть за ваше
157
Марк Твен
невежество. Я поговорю с этой особой на ее родном языке: «Эй,
cospetto! Corpodi Bacco! Sacramento! Solferino!1 Мыло, брюква
ты эдакая!» Вот, Дэн, если бы вы позволили нам говорить за вас,
вам не пришлось бы выставлять напоказ свое вопиющее невежество.
Однако, несмотря даже на этот поток итальянских слов,
мыло появилось далеко не сразу; на это, впрочем, была своя
причина: в этом заведении мыла не оказалось. По моему мнению, его здесь никогда и не бывало. Когда его наконец принесли, нам сообщили, что за ним посылали в город и его пришлось
долго искать по разным магазинам. Мы вынуждены были прождать полчаса. То же самое случилось и накануне вечером
в оте ле. Я, кажется, нашел наконец причину этого явления.
Англичане умеют путешествовать с комфортом и возят мыло
с собой; остальные же иностранцы мылом не пользуются.
В каком бы отеле мы ни остановились, нам всегда приходится посылать за мылом, и всегда в последнюю минуту, когда
мы одеваемся к обеду; а потом его ставят в счет вместе со свечами и прочей мелочью. Половину лучшего туалетного мыла,
которым пользуется Америка, изготовляют в Марселе, но о его
назначении марсельцы имеют лишь смутное теоретическое
представление, почерпнутое из описания путешествий наряду
с не менее смутными понятиями о чистых рубашках, повадках
горилл и прочих небезынтересных материях. В связи с этим
мне припоминается записка, которую Блюхер послал хозяину
парижского отеля:
«Paris, 7 Juillet
2
Monsieur хозяин, сэр! Pourquoi вы не mettez ни кусочка
savon в спальнях вашего заведения? Est-ce que vous pensez,
что я его украду? La nuit passée вы поставили мне в счет pour
1
Набор итальянских слов: Персона! Черт побери! Проклятье! Сольфери-
но! (Местечко, близ которого в 1859 году произошло сражение между
французами и австрийцами.)
2
Париж, 7 июля (франц.).
158
Простаки за границей
deux chandelles, хотя мне принесли только одну; hier vous avez
поставить мне в счет avec glace, которого я и не видел; tous les
jours вы проделываете со мной какой-нибудь новый фокус,
mais vous ne pouvez pas дважды сыграть со мной эту штуку
с savon. Savon — это предмет первой необходимости de la vie
каждого человека, кроме француза, и je l’aurai hors de cet hôtel1
или устрою скандал. Слышите?
Блюхер».
Я уговаривал его не посылать этой записки, потому
что в такой смеси хозяин ни за что не разберется; но Блюхер
сказал, что, по его мнению, старик поймет французские слова
и как-нибудь догадается об остальном.
Французский язык Блюхера из рук вон плох, но он немногим хуже того английского, которым написаны рекламные объявления по всей Италии. Вот, например, познакомьтесь с печатным проспектом отеля, в котором мы, вероятно, остановимся,
приехав на озеро Комо:
ОБЪЯВЛЕНИЕ
Этот отель, который лучший в Италии и самый превосходный,
красиво месторасположен в лучшем ландшафте озера, с самым
чудесным видом на виллу Мельзи, короля бельгийского
и Сербеллони. Этот отель, недавно расширяющийся,
предлагает все удобства за умеренную цену чужим джентльменам,
которые желают провести времена года на озере Комо.
Хорошо, не правда ли? При отеле имеется красивая часовенка, в которой английский священник читает проповеди
1
Господин… почему… кладете… мыло… Вы что, думаете… Прошлым
вечером… за две свечи… вчера вы… лед… каждый… но вы… не можете… мылом. Мыло… жизни… я его все-таки получу (франц.).
159
Марк Твен
для гостей, прибывших из Англии или Америки, о чем варварским английским языком сообщается все в том же проспекте.
Казалось бы, у бесстрашного лингвиста, составлявшего проспект, могло бы хватить здравого смысла показать свой опус
упомянутому священнику прежде, чем отсылать это произведение в типографию!
Здесь, в Милане, в обветшалой церкви находятся жалкие
остатки самой знаменитой в мире картины — «Тайной вечери»
Леонардо да Винчи. Мы не считаем себя непререкаемыми знатоками живописи, но, разумеется, мы отправились туда, чтобы
увидеть эту удивительную, некогда столь прекрасную картину, вызывавшую неизменное поклонение всех великих художников и навеки прославленную в стихах и прозе. И первое,
с чем мы столкнулись, была табличка, от которой буквально
разило испорченным языком. Вот, попробуйте сами:
«Варфоломей (первая фигура со стороны левой руки
на зрителя) в неуверенности и сомнении по поводу того, что,
он думает, он услышал, и по поводу чего он хочет увериться
самому у Христа и больше ни у кого другого».
Прелесть, правда? Затем идет описание Петра, «оспаривающего в угрожающем и сердитом состоянии на Иуду Искариота».
Но вернемся к самой картине. «Тайная вечеря» написана
на облупившейся стене маленькой часовни, прежде, если
не ошибаюсь, соединявшейся с главным зданием. Роспись облупилась и потрескалась во всех направлениях, загрязнилась
и выцвела от времени, а наполеоновские лошади пооббивали
копытами ноги большинства апостолов, когда для них (для лошадей, а не для апостолов) более полувека тому назад здесь
были устроены стойла.
Я сразу узнал эту картину: в центре Спаситель, слегка
наклонив голову, сидит за длинным, грубо сколоченным столом, на котором кое-где виднеются блюда и плоды, по каждую руку его шесть апостолов в длинных одеяниях беседуют
160
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]