Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Простаки за границей, или Путь новых паломников
.pdf
Простаки за границей
ную особу, поднялся на баррикаду с оливковой ветвью мира,
в надежде остановить кровопролитие. Это благородное намерение стоило ему жизни. Его застрелили. Нам показали маску,
снятую с него после смерти, убившую его пулю и два позвонка,
в которых она застряла. При выборе реликвий здесь проявляют
довольно своеобразный вкус. Фергюсон сообщил нам, что серебряный крест, который мужественный архиепископ носил
на поясе, был с него сорван и брошен в Сену, где и пролежал
в иле пятнадцать лет, пока некоему священнику не явился ангел
и не объяснил, в каком месте надо нырнуть; священник нырнул
и вытащил крест, выставленный теперь в соборе Парижской
Богоматери на радость тем, кого интересуют неодушевленные
предметы, свидетельствующие о вмешательстве провидения
в человеческую жизнь.
Затем мы отправились в морг, этот зловещий приют
мертвецов, уносящих с собой в могилу страшную тайну своей
гибели. Мы остановились перед решеткой и заглянули в комнату, где была развешана одежда умерших: промокшие насквозь
грубые блузы, изящные женские и детские платья, изрезанные
и исколотые дорогие костюмы в красных пятнах, измятая,
окровавленная шляпа. На наклонной каменной плите лежал
утопленник — обнаженный, распухший, лиловый; в кулаке, который смерть окостенила так, что разжать его уже невозможно,
мертвой хваткой была зажата сломанная ветка — немое свидетельство последней отчаянной попытки спасти обреченную
жизнь. По ужасному лицу непрерывной струйкой стекала вода.
Мы знали, что тело и одежда выставлены здесь, чтобы утонувшего опознали друзья, но все-таки мы никак не могли представить себе, что кто-то способен любить это отталкивающее
нечто или горевать из-за этой потери. Мы невольно задумались
о том, что лет сорок тому назад, когда мать этого страшного
утопленника нянчила его на своих коленях, целовала, ласкала
и с горделивой радостью показывала прохожим, пророческое
видение такого ужасного конца вряд ли мелькнуло перед ее
111
Марк Твен
внутренним взором. Мне стало немного страшно при мысли,
что мать, жена или брат мертвеца могут прийти в морг, пока
мы стоим здесь; но ничего подобного не случилось. Входили
мужчины и женщины, некоторые жадно оглядывали помещение, прижимаясь лицом к прутьям решетки, другие, рассеянно взглянув на труп, отворачивались с разочарованным видом.
Я решил, что эти люди ищут сильных ощущений и посещают
морг так же регулярно, как другие — театр. Когда один из них
равнодушно поглядел за решетку и ушел, я невольно подумал:
«Это тебе нервы не щекочет. Человек, которому начисто отстрелили голову, — вот что тебе нужно».
Как-то вечером мы отправились в знаменитый Jardin
1
Mabille
, но пробыли там недолго. Однако нам хотелось поближе познакомиться с этой стороной парижской жизни, и поэтому
на следующий вечер мы поехали в Аньер, где находится большой сад с подобным же заведением. В конце дня мы отправились на вокзал, и Фергюсон купил билеты второго класса. Мне
не часто приходилось видеть такую тесноту в вагоне — однако
не было ни шума, ни беспорядка, ни грубых выходок. Мы заметили, что некоторые из наших соседок принадлежат к полусвету,
но о большинстве сказать этого с уверенностью не могли.
Женщины в нашем вагоне всю дорогу вели себя очень
скромно и благопристойно, если не считать того, что они
курили. Приехав в Аньер, мы заплатили за вход что-то около
франка и очутились среди клумб, газонов и красиво подстриженных кустов. Там и сям попадались укромные беседки, где
можно было с удобством поесть мороженого. Мы двигались
по извилистым, усыпанным гравием дорожкам в толпе девушек
и молодых людей, и вдруг перед нами, как упавшее на землю
солнце, засверкал белый кружевной храм, увенчанный куполом
и осыпанный созвездиями газовых рожков. Рядом виднелось
большое красивое здание, широкий фасад которого также был
1
Сад Мабиль (франц.).
112
Простаки за границей
залит огнями, а над его крышей развевалось звездное знамя
Америки.
— Ой, — сказал я, — а это почему? — От удивления
у меня перехватило дыхание.
Фергюсон объяснил, что хозяин этого заведения — американец из Нью-Йорка, оказавшийся грозным соперником владельца Jardin Mabille.
Толпы мужчин и женщин почти всех возрастов весело
резвились в саду или сидели под открытым небом перед флагштоком и храмом, покуривая и прихлебывая вино или кофе.
Танцы еще не начались. Фергюсон сказал, что прежде состоится представление. В другом конце сада знаменитый Блондэн будет ходить по канату. Мы отправились туда. Там было
полутемно и множество зрителей стояло, тесно сгрудившись.
И тут я допустил оплошность, на которую способен только
осел, но не разум ный человек. Я совершил одну из тех ошибок,
которые совершаю каждый божий день. Рядом со мною стояла
молодая дама. Я сказал:
— Дэн, погляди-ка на эту девушку — какая красавица!
— Благодарю вас, сэр, за очевидную искренность вашего
комплимента, но отнюдь не за то, что вы его высказали во всеуслышание, — и это на чистейшем английском языке.
Мы отправились прогуляться, но у меня очень испортилось настроение. И еще долго мне было не по себе. Почему,
почему люди бывают такими идиотами, что считают себя единственными иностранцами в десятитысячной толпе?
Но вскоре началось выступление Блондэна. Он появился
на туго натянутом канате высоко-высоко над морем взлетающих шляп и носовых платков; в отсветах сотен ракет, которые,
шипя, взвивались в небо мимо него, он казался крохотным насекомым. Балансируя шестом, он прошел по канату из конца
в конец — примерно триста футов, — затем вернулся и перенес
на ту сторону какого-то человека; дойдя до середины каната,
он протанцевал джигу, потом проделал несколько гимнасти-
113
Марк Твен
ческих упражнений и акробатических трюков, таких опасных,
что смотреть на них было не очень приятно; под конец он нацепил на себя сотни римских свечей, огненных колес, бенгальских огней и разноцветных ракет, зажег весь этот фейерверк и,
вальсируя, прошелся по канату среди ослепительного пламени,
озарившего весь сад и лица зрителей, словно огромный ночной
пожар.
Начались танцы, и мы проследовали к храму. Внутри него
оказался ресторан с широкой эстрадой для танцев. Я прислонился к стене храма и стал ждать. Составилось двадцать пар,
грянула музыка, и… я от стыда закрыл лицо руками. Но я глядел сквозь пальцы. Они танцевали пресловутый канкан. Красивая девушка в ближайшей паре сделала несколько шажков
к парт неру, снова отступила, энергично подхватила с боков
юбки, подняла их довольно высоко, протанцевала потрясающую джигу — такой бурной и нескромной джиги мне видеть
еще не приходилось, — а затем, задрав платье еще выше, резво
выбежала на середину эстрады и так брыкнула своего визави, что, будь тот семи футов роста, он неминуемо остался бы
без носа. Но, к счастью, в нем было только шесть.
Вот что такое канкан. Главное в нем — танцевать со всем
пылом, шумом и яростью, на какие вы только способны, обнажаться насколько возможно, если вы женщина, и брыкать
ногами как можно выше — независимо от пола, к которому
вы принадлежите. Это описание нисколько не преувеличено.
Его правдивость может клятвенно подтвердить любой из солидных, почтенных старцев, присутствовавших при этом
в тот вечер. А таких старцев там было немало. Мне кажется,
что французская мораль не слишком чопорна и пустяки ее
не шокируют.
Я отошел в сторону, чтобы увидеть общую картину канкана. Крики, смех, бешеная музыка, головокружительный хаос
мечущихся, сплетающихся фигур, вихрь ярких юбок, подпрыгивающие головы, взлетающие руки, молниями мелькающие
114
Простаки за границей
в воздухе икры в белых чулках и нарядные туфельки, — а затем
финальный взрыв, дикие вопли и оглушительный топот! Боже
великий! Земля не видала ничего подобного с тех пор, как трепещущий Тэм О’Шентер бурной ночью подглядел шабаш ведьм
в «заколдованной церкви Аллоуэя».
Мы посетили Лувр — в тот день, когда не собирались покупать шелка, — и осмотрели целые мили собранных там произведений старых мастеров. Некоторые из них прекрасны,
но в то же время они так убедительно показывают мелкое подобострастие своих великих творцов, что на них неприятно
смотреть. Постоянное тошнотворное восхваление знатных покровителей заслоняло в моих глазах ту прелесть красок и выразительность, которая, как говорят, отличает эти картины.
Признательность — дело хорошее, но мне кажется, что некоторые из этих художников заходили слишком далеко, подменяя
признательность преклонением перед богатым патроном. Если
такое преклонение перед человеком вообще можно оправдать,
тогда, разумеется, мы извиним Рубенса и его собратьев.
Но я, пожалуй, лучше оставлю эту тему, а то как бы мне
не сказать о старых мастерах чего-нибудь такого, чего говорить
не следует.
Конечно, мы ездили кататься по Булонскому лесу, по этому огромному парку, где столько рощ, озер, водопадов и широких аллей. По аллеям двигались тысячи всевозможных
экипажей, кругом царило веселое оживление. Мимо нас проезжали обыкновенные наемные кареты, в которых восседали
почтенные супружеские пары, окруженные выводками детей;
роскошные коляски знаменитых красавиц сомнительной репутации; герцоги и герцогини катили в каретах с великолепными
лакеями на запятках и не менее великолепными форейторами на каждой из шести лошадей; всюду мелькали синие с серебром, зеленые с золотом, розовые с черным и всякие другие изу мительные, ослепительные ливреи, и я сам чуть было
не возжаждал стать лакеем ради такого красивого наряда.
115
Марк Твен
Но вот появился император — и затмил всех. Сначала проехал отряд конных телохранителей в пышных мундирах, потом
показались лошади, впряженные в его карету (их была по меньшей мере тысяча), на которых ехали молодцеватые парни, тоже
в шикарных мундирах, а за каретой следовал еще один отряд
телохранителей. Все сворачивали с дороги, все кланялись императору и его другу султану, а они мгновенно промчались мимо
и исчезли.
Я не стану описывать Булонский лес. Я не могу его описать. Это просто красивая, тщательно возделанная, бесконечная, удивительная дикая чаща. Она дивно хороша. Теперь этот
лес можно считать частью Парижа, но ветхий крест в одном
из его уголков напоминает, что так было не всегда. Этот крест
поставлен на том месте, где в четырнадцатом столетии попал
в засаду и был убит знаменитый трубадур. Именно в этом парке
некто с непроизносимой фамилией прошлой весной стрелял
из пистолета в русского царя. Пуля попала в дерево. Фергюсон его нам показал. В Америке это достопримечательное дерево было бы срублено или забыто через пять лет, но тут его
еще долго будут тщательно беречь. Гиды будут показывать
его посетителям в течение ближайших восьмисот лет, а когда
оно одряхлеет и упадет, на том же месте посадят другое и будут
по-прежнему рассказывать все ту же старую историю.
Глава XV
Французское национальное кладбище. — Повесть об Абеляре и Элоизе. — «Здесь
говорят по-английски». — Американцу оказывают императорские почести. —
Хваленые гризетки. — Отъезд из Парижа.
Одной из самых интересных экскурсий по Парижу оказалась
поездка на Пер-Лашез — национальное кладбище, почетное
116
Простаки за границей
место упокоения многих величайших сыновей и дочерей Франции, последний приют знаменитых людей, не имевших наследственных титулов, но прославившихся благодаря собственным
заслугам и гению. Это величественный город мертвых с извилистыми улочками, где миниатюрные храмы и дворцы белеют
среди густой листвы и цветов. Далеко не всякий город населен
так густо, далеко не во всяком городе так просторно. В каком
еще городе найдется столько изящных дворцов, построенных
из таких дорогих материалов, так искусно украшенных, таких
прелестных, таких красивых?
Мы побывали в древней церкви Сен-Дени, где на гробницах, вытянувшись во всю длину, покоятся мраморные изваяния тридцати поколений королей и королев, и были потрясены; древние доспехи, старинные одежды, умиротворенные лица, ладони, сложенные в красноречивой мольбе, — это
было видение седой старины. Как удивительно было стоять,
вот так — лицом к лицу — с Дагобером I, Хлодвигом, Карлом
Великим — полулегендарными великими героями, тенями, мифами тысячелетней давности. Я потрогал их покрытые пылью
лбы, но Дагобер был мертв, как те шестнадцать веков, которые
пронеслись над ним, Хлодвиг крепко спал после своих трудов
во славу Христову, а старый Карл продолжал грезить о своих
паладинах, о кровавом Ронсевале и не заметил меня.
Великие имена на кладбище Пер-Лашез тоже производят на посетителя глубокое впечатление, но совсем иное. Он
чувствует, что это еще более царственная усыпальница — усыпальница царственных умов и сердец. Каждая область человеческой мысли, каждое высокое проявление человеческого духа,
каждое благородное призвание представлено здесь прославленным именем. Какое странное смешение! Здесь лежат Даву
и Массена, блиставшие в трагедии, которая зовется войной,
а также и Рашель, снискавшая не меньшую славу в трагедиях
на театральных подмостках. Здесь спит аббат Сикар — первый
великий учитель глухонемых, человек, чье сердце принадле-
117
Марк Твен
жало всем обездоленным и чья жизнь была отдана служению
им; а неподалеку, обретя наконец покой и мир, лежит маршал
Ней, чьей неукротимый дух не признавал иной музыки, кроме
фанфар атаки. Создатель газового освещения и другой благодетель рода человеческого, который облегчил жизнь своих голодающих соотечественников, научив их сажать картофель,
лежат рядом с князем Массерано и с изгнанными царицами
и князьями далекой Индии. Здесь покоятся химик Гей-Люссак,
астроном Лаплас, хирург Ларрей, адвокат де Сэз; и с ними —
Тальма, Беллини, Рубини, де Бальзак, Бомарше, Беранже,
Мольер, Лафонтен и многие другие, чьи имена и великие труды
известны в самых отдаленных уголках цивилизованного мира
не менее, чем исторические деяния королей и властителей, спящих в мраморных склепах Сен-Дени.
Но среди тысяч могил на кладбище Пер-Лашез есть одна,
мимо которой не пройдет, не остановившись, ни мужчина,
ни женщина, ни юноша, ни девушка. Каждый посетитель
что-то смутно вспоминает о спящих в ней и по традиции приносит им дань уважения, хотя на двадцать тысяч не найдется
и одного, кто ясно помнил бы историю этой могилы и ее романтических обитателей. Это гробница Абеляра и Элоизы. За последние семьсот лет христианский мир так почитал, описывал,
воспевал и обливал слезами только гробницу Спасителя. Все
посетители кладбища останавливаются перед ней в задумчивости; молодые люди уносят с нее сувениры, парижские юноши и девушки, чьи сердца разбиты, приходят сюда лить слезы
и вздыхать; многие несчастные влюбленные даже из далеких
провинций совершают паломничество к этой святыне, чтобы,
стеная, оплакать здесь свои горести и снискать благоволение
светлых теней этой могилы, возлагая на нее иммортели и распускающиеся цветы.
Когда бы вы ни пришли, кто-нибудь непременно рыдает над этой гробницей. Когда бы вы ни пришли, она всегда
убрана иммортелями и букетами. Когда бы вы ни пришли, вы
118
Простаки за границей
увидите кучу гравия, привезенного из Марселя для восполнения ущерба, причиненного вандалами, выламывающими
из нее кусочки на память потому, что их любовь оказалась
неудачной.
Но при всем при том — кому, собственно, известна история Абеляра и Элоизы? Очень и очень немногим. Имена эти
известны каждому, — но только имена. После долгих и трудных
изысканий мне все же удалось узнать эту историю, и я намерен
изложить ее ниже, отчасти для просвещения читателей, отчасти для того, чтобы убедить некоторых из них, что они впустую
тратят нежные чувства, которые полезнее было бы употребить
на что-нибудь другое.
История Абеляра и Элоизы
Элоиза родилась семьсот шестьдесят шесть лет тому назад. Возможно, у нее были родители. Точных сведений об этом не сохранилось. Она жила у своего дяди Фульберта, каноника парижского собора. Я точно не знаю, что такое каноник, но, во всяком
случае, он был каноником. По-видимому, это что-то родственное канониру и канонаде; скорее всего, это была какая-нибудь
легкая пушка, вроде горной гаубицы, поскольку в те дни тяжелой артиллерии еще не было. Но так или иначе, Элоиза жила
со своим дядей-гаубицей и была счастлива. Большую часть своего детства она провела в монастыре в Аржантейле, — никогда
раньше не слышал об Аржантейле, но, наверное, такое местечко действительно есть. Затем она вернулась к дяде, который
научил ее писать и говорить по-латыни — на тогдашнем языке
литературы и светского общества.
Как раз в это время Пьер Абеляр, который был уже прославленным ритором, основал в Париже школу риторики.
Оригинальность его взглядов, его красноречие, а также большая физическая сила и красота произвели в городе сенсацию.
119
Марк Твен
Он увидел Элоизу и был покорен ее цветущей юностью, красотой и кротостью. Он написал ей; она ответила. Он снова
написал; она снова ответила. Он влюбился. Он жаждал познакомиться с Элоизой, говорить с ней.
Его школа находилась неподалеку от дома Фульберта. Он
попросил у Фульберта разрешения посетить его. Милейший
фальконет усмотрел в этом удобный случай: его любимая племянница наберется знаний от Абеляра, причем это не будет
стоить ни гроша. В этом весь Фульберт — он был скуповат.
Имя, данное Фульберту при крещении, к несчастью,
не упоминается ни у одного из авторов. Однако Джордж У. Фульберт подойдет ему не хуже любого другого имени. На нем мы
и остановимся. Итак, Абеляр был приглашен учить Элоизу.
Абеляр обрадовался этому. Он приходил часто и засиживался долго. Первая же фраза одного из его писем показывает,
что жестокосердный злодей вступил под этот дружеский кров
с обдуманным намерением обольстить доверчивую, наивную
девушку. Вот это письмо:
«Я не перестаю изумляться простоте Фульберта, — я меньше удивился бы, если бы он отдал овечку во власть голодного волка. Мы с Элоизой под предлогом занятий предавались
любви, и эти занятия дарили нам то уединение, которого ищет
любовь. Перед нами лежали раскрытые книги, но мы говорили не о философии, а о любви, и поцелуи были для наших уст
приятнее слов».
И вот, глумясь над благородной доверчивостью, которая
его низменной душе представлялась смешной «простотой»,
подлый Абеляр соблазнил племянницу того, чьим гостем он
был. Париж узнал об этом. Фульберту говорили об этом, говорили много раз, но он отказывался верить. Он был не в силах
понять, как человек мог пасть так низко, чтобы использовать
священные законы гостеприимства для совершения подобного
120
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]