Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Простаки за границей, или Путь новых паломников
.pdf
Простаки за границей
чтобы хоть как-нибудь прокормиться? Разумно ли держать сотни миллионов франков в бесполезной мишуре церквей по всей
Италии, когда правительство, чтобы не погибнуть, душит налогами народ?
Насколько я могу судить, Италия в течение полутора тысяч
лет отдавала все свои силы, средства и энергию на возведение
бесчисленных чудесных церковных зданий и ради этого морила голодом половину своих граждан. Сегодня она — огромный
музей великолепия и нищеты. Все церкви обыкновенного американского города, взятые вместе, стоят меньше драгоценных
побрякушек одного из сотни ее соборов. А на каждого американского нищего Италия может предъявить сотню — лохмотья и насекомые в той же пропорции. Это самая бедная, самая
пышная страна мира.
Возьмите роскошный флорентийский собор — огромное
здание, которое в течение пятисот лет истощало кошельки флорентинцев и по сей день остается недостроенным. Как и все,
я пал перед ним ниц и поклонился ему, но когда меня окружила
толпа грязных нищих, контраст был так разителен, так красноречив, что я сказал: «О сыны классической Италии, ужели дух
предприимчивости, мужества, благородного дерзания совсем
угас в вашей груди? Почему вы не ограбите вашу церковь?»
В этом соборе числится триста священников, благоденствующих и счастливых.
Во Флоренции есть красивый мавзолей, предназначавшийся для погребения Господа нашего Иисуса Христа и семейства Медичи. Это звучит как святотатство и однако — это
чистая правда: они тут постоянно святотатствуют. Проклятые
покойные Медичи, жестокие тираны Флоренции, которые были
ее бичом в течение двухсот с лишним лет, лежат, засоленные,
в пышных гробницах, расположенных по кругу, а в центре
этого круга предполагалось поместить гроб Господень. У экспедиции, которую послали в Иерусалим украсть его, начались там какие-то неприятности, и грабеж не состоялся, так
221
Марк Твен
что середина мавзолея осталась пустой. Говорят, что весь мавзолей предназначался для хранения гроба Господня и из него
сделали фамильный склеп только после неудачи иерусалимской
экспедиции, — но я не так-то прост. Эти Медичи уж как-нибудь
да пролезли бы сюда. Наглости у них было больше чем достаточно. Свои мелкие, давно забытые победы на суше и на море
они приказывали изображать в замечательных фресках (точно
так же, как и венецианские дожи), где Спаситель и Дева Мария
бросают им с облаков букеты и сам Всемогущий рукоплещет им
со своего небесного трона! А кто писал эти фрески? Тициан,
Тинторетто, Паоло Веронезе, Рафаэль — все те, кому поклоняется мир, старые мастера.
Андреа дель Сарто прославил своих князей в картинах,
которые спасают их от полного и заслуженного забвения,
и они дали ему умереть с голоду. Так ему и надо. Рафаэль изображал таких злодеек, как Екатерина и Мария Медичи, дружески беседующими на небесах с Девой Марией и ангелами
(не говоря уж о еще более высоких особах), и все-таки мои
друзья ругают меня за то, что я несколько предубежден против
старых мастеров, за то, что я порою не вижу красоты их творений. Иногда я против воли замечаю эту красоту, но все же
я продолжаю возмущаться подобострастием, заставлявшим
великих художников проституировать свой благородный талант, превознося таких чудовищ, какими были двести-триста
лет назад французские, венецианские и флорентинские владетельные особы.
Мне объясняют, что старым мастерам приходилось поступать столь постыдно ради куска хлеба, потому что князья
и вельможи были единственными покровителями искусства.
Если высокоодаренному человеку позволительно влачить
по грязи свою гордость и достоинство ради куска хлеба, вместо
того чтобы голодать, не запятнав своего благородства, то на это
возразить нечего. Так можно оправдать ворующего Вашингтона или Веллингтона и нецеломудренную женщину.
222
Простаки за границей
Но почему-то я никак не могу забыть мавзолей Медичи.
Он по величине не уступает церкви, пол в нем достоин королевского дворца, сводчатый потолок украшен великолепными фресками, стены отделаны… чем? Мрамором? Гипсом?
Деревом? Обоями? Нет. Красным порфиром, серпентином,
яшмой, восточным агатом, алебастром, перламутром, халцедоном, красным кораллом, ляпис-лазурью! Громадные стены
целиком сложены из этих дорогих камней, подобранных в замысловатые узоры и фигуры и отполированных так, что они
сияют, как огромные зеркала, отражая яркие краски, которыми
расписан сводчатый потолок. А перед статуей одного из этих
мертвых Медичи покоит ся корона, сверкающая бриллиантами
и изумрудами, на которые можно, пожалуй, купить линейный
корабль — если они настоящие. Вот на что устремлен жадный
взгляд итальянского правительства, и день, когда эти сокровища окажутся в подвалах казначейства, будет счастливым днем
для страны.
А теперь… Однако приближается новый нищий. Я выйду,
чтобы уничтожить его, а потом вернусь и напишу еще одну ругательную главу.
Пожрав одинокого сироту, разогнав его товарищей, успокоившись и впав в задумчивость, я чувствую теперь прилив
добродушия. Я полагаю, что, высказавшись так откровенно
о священниках и церквах, я обязан теперь во имя справедливости сказать о них что-нибудь хорошее, — если мне известно
что-нибудь хорошее. Мне действительно приходилось слышать
много похвального о духовенстве, но из того, что я помню, самое замечательное — это благочестие, проявленное одним
из нищенствующих орденов во время прошлогодней эпидемии холеры. Я говорю о доминиканцах — о тех людях, которые, несмотря на жаркий климат, ходят в тяжелых коричневых
плащах из грубой материи и в капюшонах и никогда не носят
обуви. Они, насколько я знаю, живут только подаянием. Следует признать, что они преданы своей религии, если готовы
223
Марк Твен
столько претерпевать во имя ее. Когда в Неаполе свирепствовала холера, когда каждый день умирали сотни людей, когда
забота об общественном благополучии была забыта ради эгоистических личных интересов и каждый гражданин думал только о собственном спасении, доминиканцы ухаживали за больными и хоронили умерших. Их благородные усилия многим
из них стоили жизни. Они расставались с ней легко, без страха, — и это понятно. Вера, вымеренная с математической точностью, мельчайшие тонкости доктрины абсолютно необходимы для спасения душ определенного сорта, но нет сомнения,
что милосердие, чистота помыслов и самоотверженность, преисполняющие сердца подобных людей, спасут их души, хотя
они и заблуждаются в вопросе об истинной религии, поскольку
истинная религия — наша.
Один из этих жирных босоногих плутов ехал с нами сюда,
в Чивита-Веккию, на французском пароходике. Во втором классе нас было человек шесть. Он ехал в третьем. Он был душой
корабля, этот кровожадный сын инквизиции! Вместе с дирижером оркестра с французского военного корабля они по очереди
играли на фортепьяно и распевали оперные арии; они исполняли дуэты; они экспромтом сооружали театральные костюмы
и развлекали нас нелепыми фарсами и пантомимами. Мы очень
сошлись с этим монахом и без конца с ним болтали, хотя он
не понимал нас, а уж мы, конечно, не понимали ни единого
его слова.
Такого замечательного скопления грязи, насекомых и невежества, как эта Чивита-Веккия, нам видеть еще не приходилось, если не считать африканской язвы, которая называется
Танжером и точь-в-точь такая же. Здешние жители обитают
по проулкам в два ярда шириной; эти проулки обладают своеобразным запахом, который, однако, малопривлекателен.
Очень хорошо, что эти проулки так узки, потому что в них содержится как раз такое количество запаха, какое может выдержать человек, а будь они шире, запаха в них вмещалось бы
224
Простаки за границей
больше, и люди бы мерли. Они вымощены булыжником
и выстланы скончавшимися кошками, истлевшим тряпьем,
сгнившими обрезками овощей и останками старой обуви; все
это пропитано помоями, а жители сидят у дверей на табуретках и блаженствуют. Они, как правило, ленивы, но развлечений у них немного. Обыкновенно они работают не надрываясь
часа два-три, а потом предаются ловле мух. Для нее не требуется особого таланта: охотнику достаточно взмахнуть рукой, —
если он не поймает той, которую наметил, то поймает другую.
Им все равно. У них нет особых пристрастий. Их удовлетворяет
любая пойманная муха.
У них есть и другие насекомые, но это не делает их надменными. Все они люди тихие и скромные. Хотя такой живности у них больше, чем в любом другом месте, они этим не хвастают.
Они очень нечистоплотны, эти люди; их лица, руки и
одежда одинаково грязны. Если они видят на ком-нибудь чистую рубашку, то проникаются к нему глубочайшим презрением. Женщины полдня занимаются стиркой у общественных
водоемов, но, вероятно, они стирают чужое белье. А может
быть, у них одна смена для носки, а другая для стирки; как бы
то ни было, в стираном белье они не ходят. Когда женщина
не стирает, она сидит в проулке и по очереди кормит своих
детенышей. Пока она кормит одного замурзанного котенка,
остальные почесывают спины о косяк двери и счастливы.
Вся эта область входит в Папские владения. Школ здесь,
по-видимому, нет совсем, а бильярд только один. Образование
здесь не в почете. Часть мужчин идет в военные, другая — в священники, а остальные — в сапожники.
Здесь существует паспортная система; впрочем, она существует и в Турции. Это показывает, что Папские владения
столь же развиты, как и Турция. Одного этого факта достаточно, чтобы заставить умолкнуть самых злобных клеветников.
Я еще во Флоренции позаботился запастись визой на въезд
225
Марк Твен
в Рим, но мне все-таки не разрешили сойти здесь на берег, пока
полицейский на пристани не изучил мой паспорт и не прислал мне пропуск. Кроме того, в течение двенадцати часов они
боялись вернуть мне паспорт — таким грозным я выглядел.
Они сочли за благо дать мне поостыть. Кажется, они решили, что я собираюсь прикарманить их город. Плохо они меня
знают! Я бы его и даром не взял. На вокзале они осмотрели мой
багаж. Они взяли одну из моих лучших шуток и внимательно
прочли ее два раза, а потом сзаду наперед. Но она оказалась
им не по зубам. Ее пустили по кругу, и каждый пытался в ней
разобраться, но никто не смог.
Это была не простая шутка. Наконец один из них, старик
жандарм, медленно прочел ее по складам, три или четыре раза
покачал головой и сказал, что, по его мнению, это крамола. Тут
я в первый раз встревожился. Я немедленно предложил объяснить этот документ, и они сгрудились вокруг меня. Я объяснял, объяснял, объяснял, а они записывали все, что я говорил,
но чем больше я объяснял, тем меньше они ее понимали, и когда наконец они отчаялись, я уже сам перестал ее понимать. Они
сказали, что, по их мнению, это подстрекательный документ,
нацеленный на правительство. Я клятвенно это отрицал, но они
только покачивали головами и отказывались мне верить. Потом
они долго совещались и в конце концов конфисковали ее. Я очень
огорчился, потому что долго работал над этой шуткой и гордился
ею, а теперь, наверное, я ее больше никогда не увижу. Наверное, ее перешлют в Рим и подошьют в полицейском архиве, где
она так и будет считаться таинственной адской машиной, которая взорвалась бы и развеяла бы доброго папу по ветру, если бы
не чудесное вмешательство провидения. И наверное, все то время, которое я пробуду в Риме, полиция будет следовать за мной
по пятам, потому что я считаюсь здесь опасной личностью.
В Чивита-Веккии ужасно жарко. Улицы тут делают узкие,
а дома высокие и с толстыми стенами, чтобы спастись от жары.
Это первый итальянский город из тех, что мне довелось увидеть,
226
Простаки за границей
у которого, кажется, нет своего небесного патрона. Я думаю,
что выдержать здешний климат мог бы только тот святой, который был вознесен на небо в огненной колеснице.
Осматривать здесь нечего. Здесь нет даже собора, где
в кладовой хранились бы отлитые из серебра архиепископы
весом в одиннадцать тонн; здесь путешественникам не показывают ни обомшелых зданий, которым по семь тысяч лет, ни прокопченных каминных экранов, именуемых шедеврами Рубенса или Симпсона, Тициана или Фергюсона или кого-нибудь
еще из той же компании; здесь нет засоленных кусочков святых
мучеников, нет даже гвоздика из креста Господня. Пора ехать
в Рим. Здесь осматривать нечего.
Глава XXVI
Величие собора Св. Петра. — Священные реликвии. — Прекрасный вид с купола. —
Святая инквизиция. — Монашеские подделки. — Колизей. — Старинная афиша
представления в Колизее.
В чем источник самого высокого наслаждения? Что переполняет грудь человека гордостью большей, чем любое другое его
деяние? Открытие! Знать, что ты идешь там, где до тебя не ступал еще никто, что ты видишь то, чего еще не видел глаз человеческий, что ты вдыхаешь девственный воздух! Породить
идею, открыть великую истину, обнаружить самородок мысли
в поле, по которому уже много раз проходил плуг чужого ума.
Найти новую планету, изобрести новый винтик, найти способ заставить молнию передавать вести. Быть первым — вот
в чем соль. Сделать что-то, сказать что-то, увидеть что-то раньше всех остальных — вот блаженство, перед которым любое
другое удовольствие кажется пресным и скучным, любое другое счастье — дешевым и пошлым. Морзе, когда покоренная
227
Марк Твен
молния доставила ему первую телеграмму; Фультон в то бесконечное мгновение напряженного ожидания, когда он положил руку на рукоятку регулятора и пароход двинулся вперед;
Дженнер, когда его пациент с коровьей оспой в крови безнаказанно ходил по палатам, где лежали больные черной оспой;
Хау, когда его осенила мысль, что сто двадцать людских поколений просверливали ушко не в том конце иглы; тот безыменный гений, который в давно забытые времена положил свой
резец и, торжествуя, посмотрел на законченного Лаокоона;
Дагер, когда он повелел стоявшему в зените солнцу отпечатать
пейзаж на маленькой, покрытой серебром пластинке и оно
повиновалось; Колумб, когда он на вантах «Пинты» взмахнул
шляпой над сказочным морем, увидев раскрывающийся перед
ним неизвестный мир! Эти люди жили по-настоящему, они познали счастье, они слили радости целой жизни в единый миг.
Что я могу увидеть в Риме такого, чего до меня не видели бы другие? Чего я могу здесь коснуться, до чего не касались бы прежде меня другие? Что я могу здесь почувствовать,
узнать, услышать, понять такого, что восхитило бы меня прежде, чем восхитить других? Ничего. Совсем ничего. В Риме путешествие теряет одну из своих главных прелестей. Но если бы
я был римлянином! Если бы, помимо моей собственной лени,
моего суеверия и невежества, я был бы еще наделен ленью,
суеверием и беспредельным невежеством современного римлянина — какой изумительный мир неведомых чудес мог бы
я открыть! Ах, будь я жителем Кампаньи, живи я в двадцати
пяти милях от Рима! Вот тогда бы я попутешествовал!
Я съездил бы в Америку, поучился бы там уму-разуму,
а потом вернулся бы в Кампанью и предстал бы перед моими
соотечественниками великим открывателем новых миров.
Я сказал бы:
«Я видел страну, над которой не нависла тень святой
матери-церкви, но люди там все-таки живут. Я видел там правительство, которое никогда не прибегает к защите чужезем-
228
Простаки за границей
ных войск, обходящейся дороже содержания самого правительства. Я видел простых мужчин и женщин, которые умеют
читать; я видел даже, как маленькие дети простых крестьян
читают книги; я бы сказал даже, что они умеют писать, только
боюсь, что вы мне не поверите. В тамошних городах я видел,
как люди пьют восхитительный напиток, приготовленный
из мела и воды, но я ни разу не видел козьего стада на их Бродвее, Пенсильвания-авеню или Монтгомери-стрит и не видел,
чтобы у порогов их домов доили коз. Я видел настоящее стекло
даже в окнах самых бедных жилищ. Там есть дома, построенные
не из камня и даже не из кирпича, — торжественно клянусь,
что они построены из дерева. Иногда тамошние дома загораются, — да, да, загораются и сгорают дотла. Я не отрекусь от своих
слов и на смертном одре. И в доказательство того, что такие
случаи нередки, я скажу вам, что у тамошних жителей есть
особая штука, которую они называют пожарной машиной:
она выбрасывает огромные струи воды и в любое время дня
и ночи готова помчаться к загоревшимся домам. Вы можете
подумать, что одной такой машины совершенно достаточно,
а там в больших городах их бывает несколько сотен; там нанимают крепких людей и платят им помесячно только за то,
что они тушат пожары. А другие люди, если вы дадите им денег,
страхуют ваш дом, чтобы он не сгорел, а если он сгорит, они заплатят вам за него. Там есть сотни и тысячи школ, и каждый может пойти учиться и стать мудрым, как священник. Если в этой
необычайной стране богач умрет нераскаянным грешником,
он отправляется в ад; он не может купить спасение, завещав
деньги на мессы. Быть богатым в этой стране — бесполезно.
То есть бесполезно для того света, но зато очень-очень полезно для этого, потому что богатого все почитают и он может
стать законодателем, губернатором, генералом, сенатором,
каким бы невежественным ослом он ни был, — ведь и в нашей любимой Италии лучшие посты занимают знатные особы, хотя многие из них так и родились знатными идиотами.
229
Марк Твен
Там, если человек богат, ему преподносят дорогие подарки,
его приглашают на пиры, потчуют замысловатыми напитками; но если он беден и в долгу, его заставляют расплачиваться за все. Женщины чуть ли не каждый день надевают новые
платья — из хорошей материи, но нелепого фасона; а фасоны
и моды меняются два раза в сто лет, и если бы я только хотел
прослыть бессовестным выдумщиком небылиц, я бы сказал,
что они меняются даже чаще. Волосы американских женщин
растут не на их головах: искусные ремесленники изготовляют эти волосы в мастерских, завивая и прижигая их, пока они
не примут непристойный и кощунственный вид. Есть там люди,
носящие стеклянные глаза, которыми, наверное, хорошо видят,
а то бы они не стали их надевать; а у некоторых во рту есть
зубы, сделанные святотатственной рукой человека. Мужчины
одеваются нелепо и смешно. Обычно они не ходят ни с ружьем,
ни с пикой, они не носят ни широких плащей на зеленой подкладке, ни остроконечных шляп из черного войлока, ни кожаных гетр по колено, ни штанов из козьих шкур мехом наружу,
ни башмаков, подбитых гвоздями, ни длинных шпор. Они носят
шляпы, похожие на печные трубы и называемые «цилиндрами», куртки самого мрачного черного цвета, очень неудобные
рубашки, на которых грязь так заметна, что их приходится менять ежемесячно, и какие-то «панталоны», которые держатся
на лямках, а на ногах они носят башмаки нелепого вида и непрочные. И все же, сами одетые в такой шутовской наряд, они
смеялись над моей одеждой. В этой стране книг так много,
что их не считают диковинками. Газет тоже много. Там есть
большая машина, которая печатает их тысячи за час.
Я видел там простых людей — не князей и не священников, — и все же земля, которую они обрабатывали, принадлежала им. Она не была арендована ни у сеньора, ни у церкви. Я готов присягнуть, что говорю правду. В этой стране вы
могли бы три раза выпасть из окна третьего этажа и все-таки
не раздавить ни солдата, ни священника. Они там попадаются
230
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]