Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Простаки за границей, или Путь новых паломников
.pdf
Простаки за границей
изъяна. Над этой крышкой, как нам сказали, художник трудился десять долгих лет, и цена столика была тридцать пять
тысяч долларов.
Находясь во Флоренции, мы время от времени заходили
в церковь Санта-Кроче поплакать над гробницами Микеланджело, Рафаэля и Макиавелли (я полагаю, что они погребены
здесь, хотя, возможно, они пребывают где-то еще и сдают свои
гробницы кому-то другому — в Италии это принято), а в промежутках между этими посещениями стояли на мостах и восхищались Арно. Здесь принято восхищаться Арно. Это великий
исторический ручеек глубиной в четыре фута посередине, где
плавают плоскодонки. Если бы в него накачать воды, он вполне
мог бы сойти за реку. Мрачные, кровожадные флорентинцы
называют его рекой и чистосердечно верят, что это река. Они
даже подкрепляют свое заблуждение, сооружая над Арно мосты.
Не вижу, почему они считают ниже своего достоинства переходить его вброд.
Как мелкие дорожные неприятности и усталость влияют иногда на отношение человека к окружающему! Я мог бы
приехать во Флоренцию месяцем позже при более счастливых
обстоятельствах, и все вокруг казалось бы мне прекрасным
и очаровательным. А теперь я не люблю вспоминать о ней,
о ее просторных магазинах, до самого потолка заполненных
белоснежными мраморными и гипсовыми копиями всех известных европейских скульптур, — копиями такой чарующей
красоты, что я начинаю сомневаться, действительно ли они
повторяют те почерневшие окаменелые кошмары, с которых они сняты. Однажды я в девять часов вечера заблудился
во Флоренции и до трех часов утра проплутал в лабиринте
узких улочек и бесконечных рядов высоких зданий, которые
все похожи одно на другое. Вечер был ясный; сперва вокруг
сновали люди и блестели веселые огни, потом я привык бродить по таинственным проходам и туннелям с заманчивыми
поворотами, ожидая за каждым увидеть свой отель, — но
211
Марк Твен
неизменно оказывалось, что его там вовсе нет. Потом я ощутил
усталость. Потом я ощутил ужасающую усталость. Но на улицах уже никого не было — даже полицейских. Я шел, пока
не вышел из терпения, мне было жарко и очень хотелось пить.
Наконец в начале второго я неожиданно очутился перед городскими воротами. Тогда я понял, что нахожусь где-то очень
далеко от отеля. Солдаты решили, что я хочу выйти из города:
они повскакали с мест и преградили мне дорогу своими мушкетами. Я сказал:
1
— Hôtel d’Europe
.
Это были единственные итальянские слова, которые
я знал, и я не был уверен, итальянские они или французские.
Солдаты тупо посмотрели друг на друга и на меня, потом покачали головами и арестовали меня. Я сказал, что хочу домой.
Они меня не поняли. Они увели меня в кордегардию и обыскали, но не нашли ничего крамольного. Они нашли кусочек мыла
(мы теперь носим мыло с собой), и, увидев, что они смотрят
на него, как на диковинку, я им его подарил. Я продолжал повторять: «Hôtel d’Europe», а они продолжали качать головами,
пока наконец дремавший в уголке молодой солдат не проснулся
и не сказал что-то. Наверное, он сказал, что знает, где находится отель, потому что начальник караула послал его проводить
меня. Мы прошли, как мне показалось, не то сто, не то сто пятьдесят миль, а потом и он заблудился. Он сворачивал то туда,
то сюда и наконец, сдавшись, знаками показал, что намерен
провести остаток утра в поисках городских ворот. Тут мне почудилось что-то знакомое в доме напротив. Это был мой отель!
Мне еще очень повезло, что я встретил солдата, который
знал хотя бы столько, потому что, как говорят, правительство
все время переводит солдат из одного места в другое, из города в деревню и обратно, для того чтобы они не знакомились
с местными жителями, не пренебрегали своими обязанностями
1
Отель «Европа» (франц.).
212
Простаки за границей
и не вступали в заговоры и комплоты со своими друзьями.
От Флоренции у меня остались главным образом неприятные
впечатления. Я переменю тему.
В Пизе мы поднимались на крышу самого странного сооружения в мире — «Падающей башни». Как всем известно,
в ней около ста восьмидесяти футов, и я прошу заметить, что это
высота четырех обычных трехэтажных домов, поставленных
друг на друга, и, таким образом, она вполне прилична для любой не сужающейся кверху башни, даже если она стоит прямо,
а ведь эта отклоняется от вертикали больше чем на тринадцать
футов. Ей семьсот лет, но ни история, ни предания не сообщают, нарочно ли ее так построили, или одна из ее сторон осела. Не сохранилось никаких указаний, была ли она когда-нибудь прямой. Она построена из мрамора, воздушна и изящна.
Каждый из ее восьми ярусов окружен коринфскими колоннами
из мрамора и гранита, которые были очень красивы, когда были
новыми. Она служила колокольней, и наверху еще висит набор
старинных колоколов. Винтовая лестница внутри не освещена,
но, поднимаясь, нетрудно сообразить, на какой стороне башни находишься, так как в зависимости от наклона переходишь
то на одну, то на другую сторону лестницы. Часть каменных ступенек истерта только с одного конца, другая — с другого, а третья — посередине. Когда смотришь с верхней площадки внутрь
башни, то кажется, что смотришь в наклонный колодец. Канат,
опущенный с середины крыши, касается стены, еще не достигнув дна. Когда стоишь на башне и смотришь вниз с высокой стороны, то чувствуешь себя не очень уверенно; но когда сползаешь
на груди к самому краю низкой и, вытягивая шею, стараешься
увидеть основание башни, то леденеешь от ужаса и на мгновение, вопреки всей свой философии, веришь, что башня падает.
Все время хочется двигаться как можно осторожнее под глупым
впечатлением, что если она еще и не падает, то из-за твоего крошечного веса непременно обрушится, и поэтому пытаешься
не слишком на нее налегать.
213
Марк Твен
Находящийся поблизости Пизанский собор — один
из красивейших соборов Европы. Ему восемьсот лет. Его величие пережило расцвет торговли и могущества республики,
которые сделали его постройку необходимой, или, вернее, возможной. Окруженный нищетой и запустением, он показывает
былую славу Пизы более зримо, чем все написанные об этом
книги.
Баптистерий, который на несколько лет старше «Падающей башни», представляет собой величавую ротонду огромных
размеров, и его постройка стоила больших денег. В нем висит
тот самый светильник, мерное покачивание которого подсказало Галилею идею маятника. Трудно поверить, что этому скромному предмету мир науки и механики обязан таким гигантским
расширением своих пределов! Его вид наводит на множество
размышлений, и мне показалось, что передо мной возникла
целая сумасшедшая вселенная качающихся дисков — трудолюбивых отпрысков этого степенного родителя. У него такое
умное выражение, словно он знает, что он вовсе не светильник,
а маят ник, — маятник, который для достижения каких-то глубоко обдуманных и загадочных целей изменил свою внешность;
и к тому же не простой маятник, а самый первый маятник,
маятник-патриарх, маятник-Авраам.
Баптистерий обладает чрезвычайно приятным эхом — самым приятным из всех, о которых нам приходилось читать. Гид
пропел две звонкие ноты, разделенные примерно половиной
октавы, и эхо ответило чарующим, невыразимо гармоничным,
нежным аккордом, похожим на доносящийся издалека глубокий вздох церковного органа. Быть может, я преувеличиваю,
но в этом повинен мой слух, а не мое перо. Я описываю воспоминание — воспоминание, которое еще долго буду хранить.
Ярким примером своеобразного религиозного духа
Средневековья, которое больше полагалось на внешние проявления благочестия, чем на ревностное старание уберечь
сердце от грешных помыслов, а руки — от грешных деяний,
214
Простаки за границей
которое верило в спасительную силу неодушевленных предметов, освященных соприкосновением со святынями, может
служить одно из пизанских кладбищ. Покойники там похоронены в земле, некогда привезенной на кораблях из Святой
Земли. Древние пизанцы считали, что погребение в такой земле обеспечивает спасение души гораздо надежнее, чем вклад
на заупокойные мессы или неугасимую свечу перед статуей
Девы Марии.
Считается, что Пизе больше трех тысяч лет. Она принадлежала к двенадцати великим городам древней Этрурии —
государства, которое оставило столько памятников, свидетельствующих о его необычайно развитой культуре, и почти
не оставило сведений, позволяющих разобраться в его истории.
Пизанский антикварий предложил мне старинный кувшинчик
для слез, уверяя, что ему не меньше четырех тысяч лет. Его нашли среди развалин одного из древнейших городов Этрурии.
Антикварий сказал, что это кувшинчик с гробницы и что в те
незапамятные времена, когда даже египетские пирамиды были
молодыми, Дамаск — деревней, Авраам — лепечущим младенцем, а о Трое еще никто и не помышлял, какая-то семья, понесшая тяжелую утрату, собирала в него слезы о дорогом умершем.
Кувшинчик говорил с нами на своем языке, и его исполненная
тихой грусти немая повесть о пустом месте за столом, о знакомых шагах, которые не зазвучат больше под родным кровом,
об умолкнувшем любимом голосе, об исчезнувшем знакомом
облике была красно речивее всяких слов и заставила нас забыть
о длинном свитке столетий! Эта повесть, всегда для нас новая,
неожиданная, страшная, надрывающая душу, — как давнымдавно она известна! Никакое искусно изложенное историческое повествование не могло бы так живо воскресить, одеть
плотью, сделать такими человечными мифы и тени седой старины, как этот маленький глиняный сосуд.
В Средние века Пиза была республикой, имела собственное правительство, собственные армию и флот и вела обшир-
215
Марк Твен
ную торговлю. Она была воинственной державой и начертала
на своих знаменах много блестящих побед над генуэзцами и
турками. Говорят, что население этого города когда-то достигало четырехсот тысяч человек; но теперь Пиза выронила свой
скипетр, от ее армии и флота не осталось и следа, ее торговля умерла. Ее боевые знамена покрыты прахом и плесенью
столетий, ее рынки опустели, она съежилась внутри обвалившихся стен, и от ее многочисленного населения осталось
только двадцать тысяч. У нее сохранилось лишь одно отличие,
да и то не бог весть какое: она — второй город Тосканы.
Приехав в Ливорно, мы успели осмотреть все, что нас интересовало, задолго до того, как городские ворота были закрыты на ночь, и поспешили на свой корабль.
Нам казалось, что мы не были дома целую вечность.
В первый раз мы вполне оценили, как приятно жить в нашей
каюте, как замечательно обедать в своем салоне, сидя на своем месте и болтая с друзьями на своем языке. Какое счастье —
понимать каждое сказанное слово и знать, что каждое слово,
сказанное тобой в ответ, тоже будет понято! Мы заговорили бы
друг друга до смерти, но из шестидесяти пяти пассажиров налицо было только десять. Остальные странствовали неведомо
где. Мы не будем сходить на берег в Ливорно. Мы пока сыты
по горло итальянскими городами и нам гораздо приятнее гулять по знакомой палубе, любуясь Ливорно издали.
Глупые ливорнские власти не могут поверить, что такой
большой пароход, как наш, пересек Атлантический океан исключительно ради удовольствия путешественников, отправившихся в увеселительную поездку. Это кажется им слишком неправдоподобным. Они считают это подозрительным. За всем
этим, по их мнению, скрывается что-то гораздо более серьезное. Они не могут этому поверить, а судовые документы для них
не доказательство. В конце концов они решили, что мы — переодетый батальон мятежных, кровожадных гарибальдийцев!
И они вполне серьезно предписали канонерке следить за нашим
216
Простаки за границей
кораблем день и ночь и открыть огонь, чуть только будет замечено какое-нибудь революционное движение! Вокруг нас непрерывно патрулируют полицейские лодки, и если кто-нибудь
из матросов покажется в красной рубашке, это, пожалуй, будет
стоить ему свободы. Полицейские провожают лодку первого помощника от берега до корабля и от корабля до берега, бдительно
выслеживая его черные замыслы. Они его еще арестуют, если
он не уберет со своего лица выражение свирепости, крамолы
и подстрекательства к мятежу. В дружеском визите, который
некоторые наши пассажиры нанесли вчера генералу Гарибальди (он их любезно пригласил), местные власти усмотрели подтверждение своих ужасных подозрений. Этот дружеский визит
был сочтен маскировкой кровавого заговора. Когда мы купаемся в море около нашего парохода, полицейские подъезжают
поближе и следят за нами. Уж не думают ли они, что на морском
дне мы совещаемся с резервным отрядом гнусных сообщников?
Поговаривают, что в Неаполе мы можем попасть в карантин. Кое-кто из нас не хочет рисковать. Поэтому мы собираемся после отдыха отправиться французским пароходом
в Чивита-Веккию, оттуда в Рим, а затем по железной дороге
в Неаполь. Поезда не подвергаются карантину, откуда бы
ни ехали пассажиры.
Глава XXV
Пышность железных дорог. — Богатства матери-церкви. — Церковное великолепие. —
Роскошь и нищета. — Всеобщая мерзость. — Доброе слово о священниках. — ЧивитаВеккия Унылая. — Едем в Рим.
В Италии мне очень многое непонятно. И особенно непонятно,
откуда у обанкротившегося правительства такие роскошные
вокзалы и несравненные проезжие дороги. Последние тверды,
217
Марк Твен
как алмаз, прямы, как стрела, гладки, как паркет, и белы,
как снег. Даже в темноте, когда ничего не видно, белые дороги
Франции и Италии все-таки можно различить; они так чисты,
что на них можно было бы есть без скатерти. И все же с путешественников не взимают никаких дорожных сборов.
А железные дороги! У нас таких нет. Вагоны скользят
плавно, как на полозьях. Вокзалы — просторные мраморные
дворцы; величественные колоннады из того же царственного
камня прорезают их из конца в конец, а огромные стены и потолки богато расписаны. Высокие двери украшены статуями,
а широкие полы сложены из полированных мраморных плит.
Все это прельщает меня гораздо больше, чем сотни
итальян ских галерей, хранящих бесценные сокровища искусства, потому что в первых я разбираюсь, а для того чтобы
по достоинству оценить вторые, я недостаточно компетентен. В проезжих дорогах, в железных дорогах, в вокзалах,
в новых улицах, застроенных однотипными домами, которые появились во Флоренции и других городах, я узнаю гений Луи-Наполеона, или, вернее, подражание трудам этого
государственного деятеля. Но Луи позаботился о том, чтобы
Франция обладала основой всех этих улучшений — деньгами.
В его казначействе всегда есть деньги, и его начинания укрепляют, а не ослабляют Францию. Ее благосостояние — не видимость, а действительность. В Италии дело обстоит иначе.
Страна на грани банкротства. Для таких грандиозных работ
нет опоры. Процветание, признаком которого они должны
были бы являться, — фикция. У государства нет денег, и подобное строительство только ослабляет его. Италия добилась
исполнения своего заветного желания — она стала независимой. Но, добившись независимости, она выиграла в политической лотерее слона. Ей нечем его кормить. Не имея опыта
управления, она без толку транжирила деньги и опустошила
казну во мгновение ока. Она выбросила миллионы франков
на военный флот, который не был ей нужен, и в первый же
218
Простаки за границей
раз, когда эта новая игрушка была пущена в ход, она, говоря
языком паломников, взлетела к небесам.
Но нет худа без добра. Год тому назад, когда Италия очутилась на краю гибели, когда ее банкноты не стоили той бумаги, на которой их печатали, ее парламент решился на coup
de main1, перед которым при менее отчаянном положении
отступили бы и самые неустрашимые ее политические деятели. Парламент практически конфисковал владения церкви!
В поповской Италии! В стране, которая шестнадцать столетий
бродила во тьме суеверий! Каким счастливым обстоятельством
оказалась для Италии эта непогода, заставившая ее вырваться
из своей темницы.
Это не называется «конфискацией» церковной собственности. Такое слово пока еще прозвучало бы слишком резко.
Но по сути это именно конфискация. В Италии тысячи церквей, и каждая обладает миллионными сокровищами, скрытыми
в ее подвалах, и полчищами попов, которых надо прокормить.
А церковные владения? Плодороднейшие земли и лучшие леса
Италии приносили церкви неисчислимые доходы, а государство не получало с них ни гроша налогов. Есть целые области,
где церкви принадлежит все — земельные угодья, реки, леса,
мельницы и фабрики. Церковь покупает, продает, изготовляет
товары; и раз она не платит налогов, кто может с ней конкурировать?
Теперь правительство уже наложило на все это свою руку
и несомненно сурово и прозаически присвоит церковную собственность окончательно. Надо же как-то приводить в порядок
расстроенные финансы, а кроме церковных богатств, других
ресурсов в Италии нет. Правительство намеревается брать себе
львиную долю доходов от церковных поместий, фабрик и прочего, а также взять на себя управление церквами и распоряжаться ими по своему усмотрению и на свою ответственность.
1
Решительный шаг (франц.).
219
Марк Твен
Несколько самых почитаемых церквей сохранят прежнее положение, но в большинстве останется только горстка священников для произнесения проповедей и отправления служб,
кое-кто получит пенсию, а остальных выставят за дверь.
Посмотрите на итальянские церкви, на их роскошь —
и судите сами, правильно ли поступает правительство. В Венеции, население которой сейчас составляет около ста тысяч человек, — тысяча двести священников. Один Бог знает, сколько
их там было до того, как парламент сократил их число.
Возьмем, например, церковь иезуитов. При старом режиме для нее требовалось шестьдесят священников, — теперь
правительство обходится пятью, а остальные уволены. Повсюду
вокруг этой церкви горькая нищета. Когда мы приблизились
к ее дверям, перед нами было снято не менее десятка шапок
и шляп, десяток обнаженных голов смиренно склонился, и десяток рук потянулся к нам, вымаливая грош, — мы не поняли
мольбы на чужом языке, но немая мольба печальных глаз, запавших щек, оборванной одежды не требовала перевода. Затем
мы прошли сквозь высокие двери, и казалось, все сокровища
земли предстали перед нами! Громадные колонны, вытесанные
каждая из целой мраморной глыбы, сверху донизу покрытые
сложными узорами из серпентина; аналои из тех же драгоценных материалов, аналои, с которых живописными складками
спадает каменный покров, соперничая в легкости с изделиями ткацкого станка; главный алтарь, сияющий полированной
отделкой и оградой из восточного агата, яшмы, серпентина
и других дорогих камней, которые мы плохо знаем даже по названиям; и повсюду плиты бесценной ляпис-лазури в таком изобилии, словно у этой церкви были собственные каменоломни.
Среди всего этого великолепия золотая и серебряная утварь
алтаря кажется дешевой и будничной. Даже полы и потолки
там стоят целого княжеского состояния.
Какой же смысл позволять всем этим богатствам лежать
без пользы, когда половина населения бьется из последних сил,
220
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]