Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Простаки за границей, или Путь новых паломников
.pdf
Простаки за границей
ни разу не пересекли проезжую дорогу на ее собственном уровне — мы проезжали либо по мосту над ней, либо по туннелю
под ней. Чуть ли не каждые четверть мили к путям выходил
человек и, подняв жезл, показывал, что впереди все в порядке.
Стрелки переводились на милю вперед при помощи проволочного каната, натянутого по земле вдоль рельсов от станции
к станции. Дневные и ночные сигналы вовремя и аккуратно
предупреждали о положении стрелок.
Нет, во Франции не бывает железнодорожных катастроф.
А почему? Потому что, когда случается что-нибудь подобное,
кого-то вешают1. Ну, может быть, не вешают, но во всяком
случае карают так строго, что долго после этого железнодорожные служащие с дрожью думают даже о возможности
какого-либо недосмотра. Лживое и чреватое опасностями заключение «не по вине служащих железной дороги», столь обычное для наших мягкосердечных присяжных, редко выносится
французскими судами. Если что-нибудь произойдет с вагоном
и виновность младшего кондуктора не может быть доказана,
отвечает старший кондуктор, а если что-либо случится с паровозом — ответственность несет машинист, если виновность его
помощника не доказана.
«Бывалые путешественники» — умилительные попугаи,
«приезжавшие сюда раньше» и знающие Францию лучше,
чем Луи-Наполеон знает или может надеяться ее когда-нибудь
узнать, — рассказывают нам все эти подробности; и мы верим,
потому что верить таким подробностям приятно, а кроме того,
они кажутся правдоподобными, так как вполне соответствуют
строгому соблюдению порядка и законности, которое мы видим здесь повсюду.
Но мы любим «бывалых путешественников». Мы любим слушать, как они разглагольствуют, несут всякую чушь
1
Здесь исходят из принципа, что лучше пусть пострадает один невинов-
ный, чем пятьсот. — Прим. авт.
91
Марк Твен
и привирают. Мы угадываем их с первого взгляда. Они всегда
сперва зондируют почву — и снимаются с якоря только после
того, как проверят всех присутствующих и убедятся, что никто
из них не путешествовал. Тогда они разводят пары и начинают хвастать, бахвалиться, чваниться, заноситься и поминать
всуе священное имя истины! Главное, чего они хотят, к чему
они стремятся, — это подавить вас, оглушить, заставить вас
почувствовать, как вы незначительны и жалки рядом с блеском их кругосветного опыта. Они не признают за вами никаких знаний. Они издеваются над вашими безобиднейшими
предположениями, безжалостно высмеивают дорогие вашему
сердцу мечты о чужих странах; они объявляют глупейшими нелепостями рассказы ваших путешествовавших тетушек и дядюшек; они язвительно поносят писателей, снискавших ваше
доверие, а созданные этими писателями чудеснейшие образы,
которым вы так охотно поклонялись, они разбивают вдребезги с дикой яростью фанатиков-иконоборцев! Но все равно —
люблю «бывалых путешественников». Я люблю их за избитые
сентенции, за сверхъестественную способность нагонять скуку,
за восхитительное ослиное самодовольство, за буйную плодоносность их воображения, за их поразительное, блистательное,
все сокрушающее умение лгать.
Мы проезжали мимо Лиона и Соны (где мы видели пресловутую Лионскую красавицу, которая нам не понравилась),
мимо Вильфранша, Тоннера, древнего Санса, Мелена, Фонтенбло, повсюду замечая отсутствие гниющих луж, сломанных заборов, навоза, облупившихся домов и грязи на дорогах и также повсюду замечая присутствие чистоты, изящества, вкуса
к благо устройству и красоте во всем — вплоть до местоположения дерева или изгиба живой изгороди; чудесные дороги
в превосходном состоянии, на которых нет не только выбоин, но и вообще каких-либо неровностей; так мы мчались час
за часом и, когда угас этот сияющий летний день, приблизились
к зарослям ароматных цветов и кустарника, пролетели сквозь
92
Простаки за границей
них и — полные восторга и трепета, почти уверенные, что нас
обманывает чудесное сновидение, — очутились в великолепном Париже!
Какой безупречный порядок царит на этом огромном вокзале! Ни суматохи, ни толчеи, ни крика, ни ругани, ни, наконец,
горластых извозчиков, навязывающих свои услуги. Эти господа
стояли снаружи на площади — стояли спокойно у своих колясок,
вытянувшихся длинной вереницей, и молчали. Распределением
седоков заведовал, так сказать, генеральный извозчик. Он вежливо встречал пассажиров, подводил их к нужным экипажам
и указывал кучеру, куда их доставить. Не было слышно никаких
пререканий, никто не жаловался на то, что с него запрашивают,
никто не ворчал. Несколько минут спустя мы уже ехали по улицам Парижа, с восхищением узнавая места, давно знакомые
нам по книгам. Прочитав на углу улицы: «Rue de Rivoli»1, мы, казалось, встретили старого друга; подлинник громадного Луврского дворца был знаком нам не хуже, чем его изображения;
проезжая мимо Июльской колонны, мы не нуждались ни в объяснениях, ни в напоминаниях о том, что когда-то на ее месте
высилась мрачная Бастилия — эта могила человеческих надежд
и счастья, эта угрюмая тюрьма, в казематах которой покрылось
морщинами столько юных лиц, смирилось столько гордых душ,
разбилось столько мужественных сердец.
Мы сняли номера в отеле, вернее — попросили поставить
три кровати в один номер, чтобы нам не расставаться, затем,
как раз когда зажглись уличные фонари, отправились в ресторан и неторопливо, с удовольствием пообедали. Как приятно
обедать, если все такое чистое, блюда такие вкусные, официанты такие вежливые, а входящие и выходящие посетители такие
усатые, такие быстрые, такие любезные, такие ужасно и удивительно французистые! Кругом царило веселое оживление.
Двести человек, прихлебывая вино и кофе, сидели за малень-
1
Улица Риволи (франц.).
93
Марк Твен
кими столиками, стоявшими прямо на тротуаре; улицы были
переполнены легкими экипажами и веселыми толпами искателей развлечений; в воздухе звенела музыка, вокруг нас кипела
жизнь; и повсюду пылали газовые фонари!
После обеда нам захотелось полюбоваться теми парижскими зрелищами, осмотр которых не требовал никаких излишних
усилий, и мы отправились бродить по залитым ярким светом
улицам, разглядывая изящные безделушки в галантерейных
и ювелирных магазинах. Иногда — просто потому, что нам
нравилось быть жестокими, — мы принимались пытать безобидных французов вопросами на их родном неудобопонятном
наречии и, любуясь их муками, сажали на кол, перчили и резали
при помощи их же собственных гнусных глаголов и причастий.
Мы заметили, что в ювелирных магазинах некоторые
предметы помечены — «золото», а другие — «имитация».
Подобная невероятная честность нас поразила, и мы осведомились о ее причинах. Нам объяснили, что, поскольку большинство покупателей не умеет отличать подделку от настоящего
золота, правительство обязало ювелиров ставить на золотых
изделиях государственную пробу, показывающую чистоту металла, а подделки снабжать соответствующими ярлычками,
указывающими, что это имитация. Нам сказали, что ни один
ювелир не осмелится нарушить этот закон, и какую бы вещь
ни купил в их магазинах иностранец, он может быть уверен,
что она — именно то, что он спрашивал. Поистине Франция
удивительная страна!
Затем мы принялись искать парикмахерскую. С младенческих лет моей заветнейшей мечтой было когда-нибудь побриться в роскошной парижской парикмахерской. Я жаждал
развалиться в мягком кресле для паралитиков, жаждал, чтобы
меня окружали картины и великолепная мебель, чтобы покрытые фресками стены поддерживали золоченые своды и ряды
коринфских колонн уходили вдаль; чтобы благовония Аравии
опьяняли меня, а уличный шум, ставший чуть слышным гулом,
94
Простаки за границей
убаюкивал меня. Через час я с сожалением проснусь, и окажется, что лицо мое стало гладким и нежным, как у ребенка.
И перед уходом я, простирая руки над головой парикмахера,
воскликну: «Да благословит вас небо, сын мой!»
Мы искали, искали больше двух часов, но парикмахерские нам не попадались. Мы видели только заведения, где изготовляются парики, в витринах которых были выставлены
пучки отвратительных тусклых волос, привязанные к головам
нарумяненных восковых разбойников, неподвижными глазами
взирающих из стеклянных ящиков на прохожих, пугая их мертвенной белизной лиц. Некоторое время мы поспешно проходили мимо подобных витрин, но в конце концов решили, что,
поскольку мы не нашли ни одного законного представителя
братства парикмахеров, лицо, изготовляющее парики, по необходимости должно исполнять и обязанности брадобрея. Мы
вошли, спросили и узнали, что это действительно так.
Я сказал, что хочу побриться. Парикмахер спросил, где
я живу. Я сказал, что не важно, где я живу, — я хочу побриться
здесь, на месте. Доктор сказал, что он тоже хочет побриться.
Оба парикмахера страшно взволновались. Несколько минут
они бурно совещались, потом принялись бегать взад и вперед,
лихорадочно вытаскивая из каких-то тайников бритвы и бестолково шаря по ящикам в поисках мыла. Затем они провели
нас в какую-то грязноватую комнатушку, притащили два самых
обыкновенных стула и усадили нас прямо в сюртуках. Моя давняя блаженная мечта рассеялась, как дым!
Я сидел выпрямившись, сохраняя грустное и торжественное молчание. В течение долгих десяти минут изготовляющий
парики бандит мылил мое лицо и кончил тем, что залепил мне
пеной весь рот. Я выплюнул эту мерзость одним крепким английским словом и сказал: «Берегись, чужеземец!» Затем этот
неверный наточил бритву о подошву своего башмака, зловеще
примеривался в течение шести ужасных секунд и вдруг накинулся на меня, как демон-разрушитель. Первое же прикосно-
95
Марк Твен
вение его бритвы сняло с моего лица всю кожу и приподняло
меня над стулом. Я злился и бушевал, а мои спутники радовались. У них бороды не густые и не жесткие. Опустим занавес над этой душераздирающей сценой. Достаточно сказать,
что я подчинился и до конца вынес жестокую пытку — побрился
у французского парикмахера; порою по моим щекам градом
катились слезы несказанной муки, но я выжил. Затем начинающий убийца поднес к моему подбородку тазик с водой и выплеснул его содержимое мне в глаза, на грудь и за шиворот,
коварно притворяясь, что хочет смыть мыльную пену и кровь.
Он вытер мне лицо полотенцем и собрался было причесать
меня, но я уклонился. Я сказал с язвительной иронией, что раз
уж меня ободрали заживо, я не желаю быть еще и скальпированным.
Прикрыв лицо носовым платком, я ушел, чтобы никогда,
никогда, никогда больше не мечтать о роскошных парижских
парикмахерских. Дело в том, что, как мне кажется, удалось
выяснить, в Париже вовсе нет парикмахерских, где можно
было бы побриться, да и умеющих брить парикмахеров — тоже.
Самозванец, исполняющий обязанности брадобрея, является
к вам домой, захватив свой тазик, салфетки и орудия пытки,
и хладнокровно сдирает с вас кожу в ваших собственных апартаментах. О, сколь тяжко страдал я здесь, в Париже! Но ничего — близится время моей тайной и кровавой мести. Наступит
день, и в мою комнату войдет, чтобы ободрать меня, парижский
парикмахер, — и с этого дня он исчезнет без следа.
В одиннадцать часов мы наткнулись на вывеску, в которой безошибочно можно было узнать вывеску бильярдной.
Полный восторг! На Азорских островах мы играли в бильярд
шарами, которые не были круглыми, на древнем столе, напоминавшем булыжную мостовую, — на развалине с оббитыми
бортами, заплатанным выцветшим сукном и невидимыми
препятствиями, из-за которых шары описывали потрясающие, немыслимые кривые, сталкиваясь самым непредвиден-
96
Простаки за границей
ным и почти невероятным образом и совершенно сбивая нас
с толку. В Гибралтаре мы играли шарами величиной с грецкий
орех на столе шириной с городскую площадь — и оба раза испытали гораздо больше огорчений, чем удовольствия. Мы ожидали, что здесь нам повезет больше, но ошиблись. Борта оказались значительно выше шаров, и поскольку у последних была
привычка останавливаться именно под бортами, о карамболях
нечего было и думать. Резина на бортах была жесткая и неэластичная, а кии такие кривые, что при ударе приходилось делать
допуск на изгиб, иначе кончик кия не попадал в намеченную
точку шара. Дэн должен был маркировать, пока мы с доктором играли. Прошел час, но ни я, ни мой партнер не набрали
ни одного очка, и в результате Дэну надоело считать, потому
что считать было нечего, а мы горячились, сердились и возмущались. Мы оплатили большой счет — центов шесть — и дали
себе слово, что еще придем сюда докончить игру, когда у нас
найдется свободная неделька.
Мы удалились в одно из уютных парижских кафе и поужинали, дегустируя, как нам рекомендовали, местные вина,
и нашли их безобидными и неинтересными. Может быть, они
нас и заинтересовали бы, если бы мы рискнули выпить побольше.
Решив закончить наш первый день в Париже весело
и прият но, мы отправились домой в роскошный номер Grand
Hôtel du Louvre и забрались на наши пышные кровати, намереваясь выкурить сигару и почитать, но — увы! —
Как не огорчиться —
Ведь во всей столице
Газа не было.
Газа не было — только жалкие свечи, и от чтения пришлось отказаться. Это было крайне неприятно. Мы пробовали наметить планы на завтра, мы ломали голову над французскими
97
Марк Твен
путеводителями по Парижу, мы бессвязно болтали, тщетно пытаясь разобраться в диком хаосе впечатлений этого дня; угомонившись, мы только лениво курили; глаза у нас слипались, мы
зевали, потягивались и наконец, смутно удивляясь тому, что,
кажется, и в самом деле находимся в прославленном Париже,
незаметно погрузились в ту таинственную бездну, которую
люди называют сном.
Глава XIII
Мосье Билфингер. — Заново окрещенный француз. — В когтях парижского гида. —
Международная выставка. — Военный парад. — Император Наполеон и турецкий
султан.
На другой день к десяти часам утра мы были уже на ногах
и одеты. Мы пошли к commissionaire1 отеля (я не знаю, что такое commissionaire, но это тот человек, к которому мы пошли)
и сообщили ему, что нам нужен гид. Он сказал, что Международная выставка привлекла в Париж множество англичан
и американцев и найти хорошего гида чрезвычайно трудно.
Он сказал, что обычно у него под рукой их не менее двадцати,
но теперь — только трое. Он их позвал. Первый был так похож на пирата, что мы отвергли его немедленно. Следующий
с такой жеманной старательностью выговаривал слова, что это
действовало на нервы. Он сказал:
— Если джентльмены окажут сделать мне grand honneur
воспользоваться моей услугой, я покажу ему все, что есть
2
1
Комиссионер (франц.).
2
Великую честь (франц.).
98
Простаки за границей
magnifi que
1
в прекрасном Пари. Я говорлю на англези в совер-
шенстве.
Ему следовало бы ограничиться этими фразами, потому
что их он знал наизусть и выпалил без запинки. Но самодовольство толкнуло его на попытку углубиться в неисследованные
дебри английского языка, и он погиб. Через десять секунд он
настолько запутался в лабиринте искалеченных и кровоточащих частей речи, что уже никакая изобретательность не помогла бы ему выйти оттуда с честью. Было очевидно, что он
не «говорлил» на «англези» с тем совершенством, на которое
претендовал.
Третий гид нас пленил. Он был одет просто, но с заметной тщательностью. На нем был цилиндр — не совсем новый,
но старательно вычищенный. Его старенькие лайковые перчатки были вполне приличны, а в руке он держал камышовую
тросточку с изогнутой ручкой — женская ножка из слоновой
кости. Он ступал с осторожностью и изяществом кошки, переходящей грязную мостовую; его манеры были идеалом изысканности, сдержанной скромности и вежливой почтительности! Он говорил негромко, обдумывая каждое свое слово;
и прежде чем взять на себя ответственность за какое-нибудь
объяснение или предположение, он взвешивал их на драхмы
и скрупулы, задумчиво прижимая к зубам ручку тросточки. Его
вступительная речь была безупречна. В ней было безупречно
все — построение, фразеология, грамматика, интонация, произношение. После этого он говорил мало и осторожно. Мы
были очарованы. Мы были не просто очарованы, но преисполнены восторга. Мы наняли его сразу. Мы ясно видели, что этот
человек — наш лакей, наш слуга, наш покорный раб — был
тем не менее джентльменом, в отличие от первых двух, из которых один был неотесан и неуклюж, а другой — прирожденный мошенник. Мы осведомились об имени нашего Пятницы.
1
Прекрасного (франц.).
99
Марк Твен
Достав из бумажника сверкающую белизной визитную карточку, он протянул ее нам с глубоким поклоном.
Л. БИЛФИНГЕР
Гид по Парижу, Франции, Германии,
Испании и т. д.
Grand Hôtel du Louvre
— Билфингер! Держите меня, а то я упаду! — сказал Дэн
в сторону.
Эта ужасающая фамилия нестерпимо резала слух. Большинство людей может простить неприятную физиономию
и даже почувствовать симпатию к ее обладателю, но, как мне
кажется, немногие способны так легко примириться с фамилией, от которой коробит. Я почти раскаивался, что мы решили
взять этого человека, — настолько невыносимой оказалась его
фамилия. Но что поделаешь! Нам не терпелось скорее отправиться в путь. Билфингер вышел, чтобы нанять экипаж, и тут
доктор сказал:
— Ну что ж, гид вполне под стать парикмахерской,
бильярду, номеру без газа и, наверное, еще многим другим
экзотическим прелестям Парижа. А я-то надеялся, что наш
гид будет носить имя Анри де Монморанси, или Арман де ля
Шартрез, или еще какое-нибудь в том же роде, которое неплохо прозвучало бы в письмах домой, к нашим провинциалам,
но чтобы француза звали Билфингер! Нелепость! Так нельзя.
Билфингер — это невозможно, это просто тошнотворно. Давайте переименуем его. Как мы его назовем? Алексис дю Коленкур?
— Альфонс-Анри-Постав де Отвиль, — предложил я.
— Назовем его Фергюсоном, — сказал Дэн.
100
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]