Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Простаки за границей, или Путь новых паломников
.pdf
Простаки за границей
впечатление. Здесь деревьям придают пятьдесят различных
форм, что создает живописное разнообразие. Деревья в каждой
аллее подстрижены по-своему, и поэтому глаз не утомляется
скучным однообразием. На этом я оборву свой рассказ, и пусть
другие решают, каким способом здесь достигают того, чтобы
величавые деревья в бесконечных колоннадах были все одной
толщины (примерно фут и две трети); чтобы все они были совершенно одинаковой высоты; чтобы они росли так часто;
как здесь добиваются того, чтобы от каждого дерева в точно
определенном месте ответвлялся один мощный сук, образующий главную часть свода; и каким образом все это поддерживается в том же состоянии, как изящество и симметрия сохраняются из месяца в месяц, из года в год, — ибо я сам пытался
разрешить эту загадку, но не смог.
Мы прошли по огромному залу со скульптурами и по ста
пятидесяти картинным галереям Версаля и поняли, что посещать подобные места бессмысленно, если только в вашем распоряжении нет целого года. Все картины изображают батальные
сцены, и только одно маленькое полотно среди этого множества
не посвящено великим победам французского оружия. Мы бродили и по Большому и по Малому Трианону, этим памятникам
королевского мотовства, чья история столь грустна, — ведь они
полны реликвий, оставшихся от Наполеона I, трех покойных королей и трех королев. Все они по очереди спали на этой пышной
кровати, но теперь на ней не спит никто. В большой столовой
мы видели стол, за которым Людовик XIV и его любовница мадам Ментенон, а после них Людовик XV и маркиза Помпадур
обедали, раздевшись донага; им никто не прислуживал — стол
стоял на люке и, когда надо было сменить блюда, опускался
в нижнее помещение. В одной из комнат Малого Триа нона
мебель сохраняется в том же виде, как ее оставила бедная
Мария-Антуанетта, когда чернь ворвалась во дворец и увезла
ее и короля в Париж, откуда им не суждено было вернуться. Неподалеку в конюшнях стоят пышные кареты, сплошь покрытые
131
Марк Твен
позолотой, — кареты, которыми пользовались при парадных
выездах прежние французские короли; ныне ими пользуются
только тогда, когда надо возложить корону на какую-нибудь
царственную голову или крестить какого-нибудь принца. А рядом стоят забавные сани, сделанные в виде львов, лебедей, тигров и других животных, — экипажи, некогда радовавшие взор
красивой разрисовкой, искусной выделкой, но теперь запыленные и облупившиеся. У них есть своя история. Когда Большой
Трианон был окончен, Людовик XIV сказал мадам Ментенон,
что создал для нее рай, и спросил, найдется ли у нее теперь
еще какое-нибудь желание. Он сказал, что хочет, чтобы Трианон был полным совершенством. Она ответила, что может пожелать только одного: стояло лето, благодатное французское
лето — и, однако, ей захотелось прокатиться на санях по тенистым аллеям Версаля! На следующее утро целые мили поросших травой аллей блестели белоснежной солью и сахаром,
и вереница этих забавных санок ожидала главную одалиску самого веселого и самого распущенного двора из всех, которые
знавала Франция!
Расставшись с пышными дворцами, статуями, аллеями
и фонтанами Версаля, мы отправились в его противоположность — парижское предместье Сент-Антуан. Узкие улочки; чумазые дети, мешающие проезду, и неряшливые, растрепанные
женщины, которые гоняются за ними и награждают их шлепками; грязные лавчонки в полуподвалах, где продают тряпье
(наиболее оживленная торговля в этом предместье — продажа
старья); грязные лавчонки, где продают поношенную, и сильно поношенную, одежду так дешево, что владелец непременно
разорится, если только он не крадет свой товар; грязные лавчонки, где по грошовым ценам продается съестное, — за пять
долларов можно купить все заведение вместе с наличным товаром. В лабиринте этих кривых улочек за семь долларов зарежут
человека, а тело выбросят в Сену. В некоторых из этих улочек —
я бы сказал, почти во всех — живут лоретки.
132
Простаки за границей
По всему предместью Сент-Антуан горе, нищета, порок
и преступление идут рука об руку — их признаки повсюду бросаются в глаза. Тут живут люди, которые затевают революции.
Когда предстоит что-нибудь в этом роде, они всегда готовы.
Они с таким же искренним удовольствием строят баррикады,
с каким перерезают чью-нибудь глотку или сбрасывают приятеля в Сену. Именно эти головорезы время от времени берут
штурмом великолепные залы Тюильри и врываются в Версаль,
когда надо призвать к ответу какого-нибудь короля.
Но теперь они больше не будут строить баррикады, не будут разбивать булыжниками головы солдат. Луи-Наполеон
об этом позаботился. Он уничтожает кривые улочки и прокладывает на их месте чудесные бульвары, прямые, как стрела,
по которой пушечное ядро может просвистеть из конца в конец,
не встретив на пути другого препятствия, кроме людских тел;
бульвары, красивые здания на которых не послужат приютом
и оплотом для голодных, кипящих возмущением людей, которые творят революции. Пять широких проспектов расходятся
лучами от большой центральной площади, чрезвычайно удобной для установки тяжелой артиллерии. Здесь когда-то бунтовала чернь, но в будущем ей придется поискать для сборищ
другое место. Кроме того, изобретательный император мостит
улицы своих больших городов компактной смесью асфальта
и песка. Нет больше плит мостовой, чтобы строить баррикады, нет больше булыжника, чтобы швырять им в войска его
величества. Я не испытываю дружеских чувств к моему бывшему сооте чественнику Наполеону III — особенно теперь1,
когда я вспоминаю, что Максимилиан — его доверчивая жертва — гниет в мексиканской земле, а во Франции несчастная,
сошедшая с ума вдова из окна приюта для умалишенных высматривает того, кто никогда не вернется, — но я восхищаюсь
его смелостью, спокойной самоуверенностью и хитростью.
1
Июль 1867 г. — Прим. авт.
133
Марк Твен
Глава XVII
Италия на горизонте. — «Город дворцов». — Красота генуэзских женщин. — Даровитый
гид. — Церковное великолепие. — Как живут генуэзцы. — Массивная архитектура. —
Шестьдесят тысяч могил.
Обратный путь к морю был очень приятен. Оказалось, что наш
корабль уже трое суток находится в состоянии войны. В первый
вечер матросы с какого-то английского судна под влиянием
грога заняли мол и вызвали наших матросов на честный бой.
Те без дальних слов приняли вызов, вышли на мол и добились
того, что битва осталась нерешенной. Часть покрытых синяками
и окровавленных бойцов как с той, так и с другой стороны была
уведена полицейскими и заперта до утра. На следующий вечер
англичане явились для продолжения боя, но нашей команде
было строжайше приказано не покидать корабля и не показываться. Она подчинилась; осаждающие принялись шуметь, осыпая нашу команду все более и более язвительными колкостями,
по мере того как становилось очевидным (для них), что наши
струсили. Наконец они ушли, послав последний залп обидных
и оскорбительных эпитетов. На третий вечер они снова при шли
и опять принялись буянить. Они прохаживались вдоль опустевшего мола, посылая по адресу нашей команды проклятия, грубые
ругательства и жгучие насмешки. Это уже превосходило всякое
терпение. Вахтенный офицер разрешил матросам съехать на берег, приказав не вступать в драки. Они ринулись на англичан
и одержали блестящую победу. Возможно, я не стал бы упоминать об этой войне, если бы она кончилась иначе. Ибо я путешествую с образовательной целью, и пока еще не забыл, что во всех
галереях Версаля нет ни одного батального полотна, изображающего поражение французской армии.
Когда мы вновь очутились на корабле и снова приня-
лись, покуривая, слоняться по его прохладным палубам, мы
134
Простаки за границей
почувствовали, что вернулись домой. Но полного ощущения
домашнего уюта не было — слишком многие члены семьи отсутствовали. Мы скучали, не видя за обеденным столом некоторых симпатичных физиономий, а по вечерам, составляя
партию в юкр, не так-то легко было удовлетворительно заменить отсутствовавших партнеров. Моулт находился в Англии,
Джек — в Швейцарии, Чарли — в Испании, Блюхер уехал, и никто не знал куда. Но зато мы снова вышли в море, и в нашем
распоряжении были звезды, волны и безграничные просторы
для размышлений.
Своевременно показались берега Италии, и однажды,
когда мы ясным ранним утром вышли на палубу, перед нами
из моря встала величественная Генуя, и сотни ее дворцов заблестели на солнце.
Здесь мы пока отдыхаем, вернее — вот уже несколько
дней пытаемся отдохнуть, но столько бегаем, что с отдыхом
у нас ничего не выходит.
Я был бы рад не ехать дальше. Я предпочел бы остаться
здесь. Среди женщин Европы, может быть, найдутся более прелестные, но я в этом сомневаюсь. Население Генуи — 120 000 человек, из них две трети, как мне кажется, женщины, и по крайней мере две трети этих женщин — красавицы. Щегольством
своих нарядов, вкусом и изяществом они уступают разве только
ангелам. Впрочем, ангелы, насколько мне известно, нарядами
не щеголяют. По крайней мере нарисованные носят только
крылья. Но как бы то ни было, генуэзки поистине очаровательны. Большинство молодых девушек с головы до ног одеты
во что-то белое и воздушное, хотя попадаются и более изысканные туалеты. Девять десятых из них покрывают голову только
прозрачной вуалью, которая ниспадает на спину, как светлое
облачко. Кожа у них очень белая, а глаза у многих синие, хотя
чаще встречаются черные и мечтательные темно-карие.
У генуэзцев есть приятный обычай: с шести до девяти
часов вечера они прогуливаются в большом парке, располо-
135
Марк Твен
женном на вершине холма в центре города, а затем еще час
или два наслаждаются мороженым в соседнем саду. Мы посетили этот парк воскресным вечером. Там собралось около
двух тысяч человек, главным образом молодежи. Молодые
люди были одеты по последней парижской моде, а туалеты дам мерцали среди деревьев, словно снежинки. Толпа
шумной процессией двигалась по парку — круг за кругом.
Звенела музыка и фонтаны; луна и газовые рожки освещали аллеи; картина, открывавшаяся взорам, была исполнена
оживления и блеска. Я внимательно вглядывался в каждое
встречное женское личико, и все они казались мне прекрасными. Впервые в жизни я увидел такое половодье красоты.
Я не представляю себе, как человек, не наделенный из ряда
вон выходящей решительностью, может здесь вступить
в брак: пока он соберется сделать предложение, он успеет
влюбиться в другую.
Никогда не курите итальянского табака. Никогда
и ни под каким видом. От одной мысли, из чего он, судя по всему, изготовляется, меня кидает в дрожь. Стоит только бросить
окурок сигары, как тут же в него вцепляется какой-нибудь нищий. Я очень люблю курить, но мне действует на нервы вид
этих охотников за окурками, которые исподтишка наблюдают
за мной голодными глазами, прикидывая, надолго ли хватит
моей сигары. Это слишком живо напоминает мне о том гробовщике в Сан-Франциско, который являлся в ложу умирающего с часами в руках и засекал время будущего клиента.
Вчера в парке нас преследовал один из таких охотников, и нам
ни разу не удалось покурить в свое удовольствие. Мы предпочитали ублаготворять его окурком, когда сигара не была
еще выкурена и наполовину, — с таким злобным нетерпением
он на нас поглядывал. Мне кажется, он считал нас своей законной добычей по праву первооткрывателя, потому что он
отгонял других профессионалов, которые тоже хотели принять участие в разработке.
136
Простаки за границей
Совершенно несомненно, что они разжевывают эти окурки, сушат и продают в качестве курительного табака. Поэтому,
покупая табак, избегайте итальянских марок.
«Великолепная», «Город дворцов» — так издавна называют Геную. Она действительно изобилует дворцами, и эти
дворцы внутри роскошны, но снаружи они сильно пострадали
от времени и не претендуют ни на какое архитектурное величие. Прозвище «Генуя Великолепная» было бы очень удачным,
если бы подразумевались здешние женщины.
Мы осмотрели несколько дворцов — каменные громады
с толстыми стенами, с широкими лестницами, с полами, выложенными мраморной мозаикой (иногда это очень сложные
узоры, сделанные из цветных камешков или кусочков мрамора, скрепленных цементом), и с большими залами, где висят
картины Рубенса, Гвидо Рени, Тициана, Паоло Веронезе и прочих, а также портреты предков в шлемах с перьями и рыцарских кольчугах и патрицианок в ослепительных нарядах давно прошедших времен. Но, разумеется, хозяева проводят лето
в загородных виллах, да и будь они дома, они, возможно, все
равно не пригласили бы нас к обеду, и поэтому пышные пустые
залы, где наши шаги гулко отдавались на мраморном полу, где
со стен угрюмо смотрели портреты мертвых прадедов, а на рваных знаменах лежала пыль веков, наводили на мысли о смерти
и могиле, и наше настроение падало, веселость покидала нас.
Мы ни разу не поднимались до одиннадцатого этажа. У нас каждый раз возникало подозрение, что там должны водиться духи.
Кроме того, нас всегда сопровождал слуга самого похоронного
вида; он снабжал нас каталогом, указывал на картину, с которой начиналось описание того зала, где мы находились, а затем
мрачно застывал в мертвенной неподвижности, — даже ливрея казалась окаменевшей, — и выходил из этого состояния,
только когда мы изъявляли желание пройти в следующий зал,
после чего, угрюмо проводив нас туда, снова застывал в злобнопочтительной позе. Я тратил столько времени на молитвы о том,
137
Марк Твен
чтобы крыша обрушилась на этих наводящих уныние лакеев,
что для осмотра дворца и картин у меня его почти не оставалось.
И к тому же, как и в Париже, у нас был гид. Да погибнут
все и всяческие гиды! Этот заявил, что он лучший знаток английского языка во всей Генуе и что вообще здесь, кроме него,
на этом языке говорят всего двое. Он показал нам место, где
родился Христофор Колумб, и затем, после того как мы пятнадцать минут простояли в потрясенном молчании, сообщил,
что здесь родился вовсе не Колумб, а его бабушка. Когда мы потребовали, чтобы он объяснил свое поведение, он просто пожал
плечами и ответил на непостижимом итальянском. Я еще поговорю об этом гиде в одной из следующих глав. Все сведения,
которыми он нас снабдил, мы без труда можем носить с собой.
Давно я не ходил в церковь так часто, как за последние недели. Жители этих древних стран, по-видимому, специализировались на церквах. Это особенно верно для граждан Генуи. Помоему, церкви в ней стоят через каждые триста-четыреста ярдов.
Всюду на улицах мелькают упитанные священники в длинных
сутанах и широкополых шляпах, и чуть ли не весь день напролет трезвонят десятки колоколов. Иногда попадаются монахифранцисканцы — с тонзурами, в длинных плащах из грубой
материи, с веревками вместо пояса, с четками, с сандалиями
на ногах или совсем босые. Эти достойные особы, как я полагаю, всю свою жизнь умерщвляют плоть всяческими эпитимьями, но, глядя на них, начинаешь опасаться, что в стране скоро
наступит голод: они все жирные и ублаготворенные.
Древний собор Сан-Лоренцо, пожалуй, самое замечательное здание из всех, какие мы видели в Генуе. Он очень
большой; в нем есть и стройные ряды колонн, и огромный орган, и обычное великолепие позолоченных карнизов, фресок
на стенах и потолках и всего прочего. Я, разумеется, не могу
его описать — на это потребовалось бы много страниц. Но он
очень интересен. Говорят, что половина его — от входа до середины — в дни, когда Спаситель еще не родился, была еврейской
138
Простаки за границей
синагогой и что с тех пор она не претерпела никаких изменений. Мы усомнились в этом, хотя и с большой неохотой. Нам
очень хотелось поверить. Собор не мог быть таким древним —
слишком хорошо он сохранился.
Наибольший интерес в нем представляет часовенка Иоанна Крестителя. Женщинам вход туда разрешается только один
раз в году, — к женскому полу здесь до сих пор относятся враждебно, так как этого святого убили, чтобы исполнить прихоть
Иродиады. В часовне стоит мраморная рака, в которой, как нам
сказали, находится прах Иоанна Крестителя; и она обмотана
цепью, которой, как нам сообщили, он был скован в темнице.
Как ни тягостно было нам сомневаться в достоверности этих
сведений, мы все-таки не могли не усомниться: во-первых, потому, что мы сумели бы с легкостью порвать эту цепь — и Иоанн
Креститель тоже; а во-вторых, мы уже видели прах Иоанна Крестителя в другой церкви. Нам трудно было заставить себя поверить, что у Иоанна Крестителя было два комплекта праха.
Нам также показали портрет Мадонны, написанный святым Лукой; он и вполовину не выглядел таким старым и закопченным, как иные картины Рубенса. Мы восхитились скромностью апостола, который в своих писаниях ни разу не упомянул
о том, что был художником.
Но все-таки — не слишком ли много этих реликвий? Нам
показывают кусок истинного креста в любой старой церкви,
в которую мы заходим, а также гвозди из него. Я не берусь
утверждать точно, но полагаю, что мы видели не меньше бочонка этих гвоздей. А терновый венец? Часть одного хранится
в Париже в Сент-Шапель, часть другого — в соборе Парижской
Богоматери. А из костей святого Дионисия, которые мы видели,
в случае необходимости можно было бы, по-моему, собрать его
скелет в двух экземплярах.
Я собирался писать только о церквах, но опять отвлекаюсь.
Я мог бы сказать, что церковь Благовещения — это чаща прекрасных колонн, статуй, позолоченных карнизов и бес численных
139
Марк Твен
фресок, но это даст лишь слабое представление о ней, — так зачем же стараться? Эту церковь целиком воздвигла одна семья,
и у нее еще остались деньги. Тут какая-то тайна. Нам казалось,
что такие расходы по плечу только монетному двору.
Здешние жители обитают в самых массивных, самых высоких, самых широких, самых темных и самых прочных домах,
какие только можно вообразить. Любой дом сумел бы «смеяться над осадой». Фасад в сто футов шириной и сто футов высотой — таков местный стиль, и только пройдя три марша лестницы, начинаешь замечать признаки присутствия человека.
Все из камня — из самого тяжелого камня: полы, лестницы,
камины, скамьи — все. Стены — толщиной в четыре-пять футов. Улицы — шириной от четырех до восьми футов и извилистые, как штопор. Идешь по такой мрачной щели, посмотришь
вверх — и видишь над головой, там, где почти сходятся крыши
высоких домов по обеим сторонам улицы, только узкую светлую полоску неба. И кажется, что ты попал на дно глубокой пропасти и весь мир где-то далеко в вышине над тобой. Кружишься
в запутанном лабиринте, не зная, куда идешь, теряя всякое понятие о направлении, словно слепой. Никак не удается убедить
себя в том, что это действительно улицы, что в этих хмурых,
грязных, чудовищных домах живут люди, пока не увидишь,
как в дверях мелькнет одна из здешних изящно одетых красавиц, не увидишь, как она выйдет из мрачного логова, настоящего подземелья, только расположенного где-то под небесами.
И не понимаешь, как такая прелестная бабочка могла появиться из столь безобразного кокона. Очень мудро, что улицы такие
узкие, а дома — массивные, крепкие и каменные: в этом палящем климате они остаются прохладными. Люди ищут прохлады и находят ее. Кстати, мужчины здесь носят шляпы и очень
смуглы, а женщины носят на голове лишь прозрачные вуали,
и все же у них ослепительно белая кожа. Странно, не правда ли?
Каждый из просторных генуэзских дворцов предназначен
для одной семьи, хотя, по-моему, в нем уместилась бы и сотня.
140
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]