Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Простаки за границей, или Путь новых паломников
.pdf
Простаки за границей
между собой, — картину, с которой в течение трехсот лет
было сделано столько копий и гравюр. Вероятно, нет на свете человека, который считал бы, что вечерю Господню можно
написать иначе. Весь мир, кажется, давно проникся уверенностью, что человеческий гений не может превзойти этого
творения да Винчи. Я думаю, что, пока оригинал не исчезнет
совсем, художники будут продолжать его копировать. Перед
картиной стоял десяток мольбертов, и столько же художников изображало великую картину на своих холстах. Я заметил
также пятьдесят клише для гравюр и литографий. И как всегда, меня поразило, насколько копии превосходят оригинал, —
то есть, я хочу сказать, на мой неискушенный взгляд. Где бы
вы ни наткнулись на картину Рафаэля, Рубенса, Микеланджело, Караччи или да Винчи (а с нами это случается каждый
Божий день), вы непременно наткнетесь также на художника,
который делает с нее копию, и копия всегда красивее. Может
быть, оригиналы были красивы, пока были новыми, но это
время давно прошло.
Длина фрески составляет на глаз около тридцати футов,
высота — десять или двенадцать, а фигуры во всяком случае
не меньше натуральной величины. Это одна из самых больших
картин в Европе.
Краски потускнели от времени, лица облупились, стерлись и утратили всякое выражение, волосы — только расплывчатое пятно на стене, а глаза совсем безжизненны. Отчетливо
видны лишь позы.
Сюда со всех концов света съезжаются люди и прославляют этот шедевр. Они стоят как зачарованные, затаив дыхание,
раскрыв рот, а если и говорят, то только отрывистыми фразами,
преисполненными восторга:
— Ах, чудесно!
— Какая экспрессия!
— Какая красота композиции!
— Какое благородство!
161
Марк Твен
— Какая безупречность рисунка!
— Какие несравненные краски!
— Какая глубина!
— Какая тонкость мазка!
— Какое величие замысла!
— Сверхъестественно! Сверхъестественно!
А я завидую этим людям; я завидую их чистосердечным
восторгам — если они чистосердечны, их восхищению — если
они испытывают восхищение. Я не питаю к ним вражды.
Но тем не менее я никак не могу избавиться от одной мысли:
как они видят то, чего не видно? Что бы вы подумали о человеке, который, посмотрев на какую-нибудь дряхлую, беззубую,
подслеповатую, рябую Клеопатру, сказал бы: «Какая несравненная красота! Какая душа! Какое чувство!»? Что бы вы подумали
о человеке, который, посмотрев на тусклый, туманный закат,
сказал бы: «Какое величие! Какая глубина! Какое богатство
красок!»? Что бы вы подумали о человеке, который, в экстазе
уставившись на унылую вырубку, сказал бы: «Ах, какой чудесный лес!»?
Можно подумать, что у этих людей есть удивительная
способность видеть то, чего давно уже нет. Вот о чем я думал,
когда стоял перед «Тайной вечерей» и слышал, как мои соседи
превозносили прелести, красоты и совершенства картины, выцветшие и исчезнувшие за добрую сотню лет до их рождения.
Мы можем представить себе былую красоту состарившейся
женщины, мы можем представить себе лес, глядя на пни, —
но мы не можем видеть ни этой красоты, ни этого леса, раз
они более не существуют. Я готов поверить, что опытный художник, глядя на «Тайную вечерю», может мысленно оживить
краски там, где от них остался лишь намек, восстановить стершийся оттенок, воссоздать исчезнувшее выражение лица, подправить, подкрасить и дополнить потускневшую картину так,
что наконец фигуры на ней восстанут во всем блеске жизни,
экспрессии, свежести, — короче говоря, во всей той благо-
162
Простаки за границей
родной красоте, которой они были проникнуты, когда вышли
из-под кисти своего создателя. Но я не умею творить подобные чудеса. Способны ли на это остальные, лишенные искры
Божьей посетители или они только тешат себя этой мыслью?
Столько прочитав об этой картине, я готов согласиться,
что «Тайная вечеря» была некогда настоящим чудом искусства.
Но это было триста лет тому назад.
Меня злит эта бойкая болтовня о «глубине», «экспрессии»,
«тонах» и других легко приобретаемых и дешево стоящих терминах, которые придают такой шик разговорам о живописи.
Не найдется ни одного человека на семь с половиной тысяч,
который мог бы сказать, что именно должно выражать лицо
на полотне. Не найдется ни одного человека на пятьсот, который может быть уверен, что, зайдя в зал суда, он не примет безобидного простака-присяжного за гнусного убийцуобвиняемого. И однако эти люди рассуждают о «характерности» и берут на себя смелость истолковывать «экспрессию»
картин. Существует старый анекдот о том, как актер Мэтьюс
однажды принялся восхвалять способность человеческого лица
выражать затаенные страсти и чувства. Лицо, сказал он, может
яснее всяких слов открыть то, что творится в душе.
— Вот, — сказал он, — посмотрите на мое лицо — что оно
выражает?
— Отчаяние!
— Что? Оно выражает спокойную покорность судьбе.
Ну а теперь?
— Злобу!
— Чушь! Это — ужас! Теперь?
— Идиотизм!
— Дурак! Это сдерживаемая ярость! А теперь?
— Радость!
— Гром и молния! Всякий осел понял бы, что это безумие!
Выражение! Люди, хладнокровно претендующие на умение его разгадывать, сочли бы самонадеянностью притязать
163
Марк Твен
на умение разбирать иероглифы обелисков Луксора, — а между
тем они равно способны как на то, так и на другое. Мне довелось за последние несколько дней слышать мнение двух очень
умных критиков о «Непорочном зачатии» Мурильо (находящемся ныне в музее в Севилье).
Один сказал:
— Ах, лицо Пресвятой Девы преисполнено экстатической
радости, на земле не может быть большей!
Другой сказал:
— О, это удивительное лицо исполнено такого смирения,
такой мольбы! Оно яснее всяких слов говорит: «Я страшусь,
я трепещу, я недостойна! Но да свершится воля твоя; поддержи рабу твою!»
Читатель может увидеть эту картину в любой гостиной.
Ее легко узнать: Мадонна (по мнению некоторых — единственная молодая и по-настоящему красивая Мадонна из всех, написанных старыми мастерами) стоит на серпе молодого месяца, окруженная множеством херувимов, к которым спешат
присоединиться новые толпы их; ее руки сложены на груди,
а на запрокинутое лицо падает отблеск райского сияния. Читатель при желании может развлечься, стараясь решить, который
из вышеупомянутых джентльменов правильно истолковал «выражение» Девы, а также удалось ли это хотя бы одному из них.
Всякий, знакомый с творениями старых мастеров,
поймет, насколько испорчена «Тайная вечеря», если я скажу, что теперь уже нельзя разобрать, евреи ли апостолы,
или итальян цы. Этим старым мастерам никак не удавалось
денационализироваться. Художники итальянцы писали итальянских мадонн, голландцы — голландских, мадонны французских живописцев были француженками, — никто из них
ни разу не вложил в лицо Девы Марии того не поддающегося
описанию «нечто», по которому можно узнать еврейку, где бы
вы ее ни встретили — в Нью-Йорке, в Константинополе, в Париже, в Иерусалиме или в Марокко. В свое время я видел
164
Простаки за границей
на Сандвичевых островах картину, написанную талантливым
художником-немцем по гравюре, которую он нашел в одной
из иллюстрированных американских газет. Это была аллегория, представлявшая мистера Дэвиса за подписанием Акта
об отделении юных штатов или какого-то другого документа
в том же роде. Над ним в предостерегающей позе парит дух
Вашингтона, а на заднем плане отряд одетых в форму Континентальной армии призрачных солдат с босыми, обмотанными тряпьем ногами бредет сквозь метель. Это, конечно, намек
на лагерь в Валли-Фордж. Копия, казалось, была выполнена
точно, и все-таки что-то в ней было не так. Приглядевшись
получше, я наконец понял, в чем дело: призрачные солдаты все
были немцы! Джэфф Дэвис был немец! Даже парящий дух был
немецким духом! Художник бессознательно наложил на картину отпечаток своей национальности. Откровенно говоря,
меня несколько сбили с толку портреты Иоанна Крестителя.
Во Франции я в конце концов примирился с тем, что он француз; здесь он — вне всяких сомнений итальянец. Что же будет
дальше? Неужели в Мадриде художники делают Иоанна Крестителя испанцем, а в Дублине — ирландцем?
Мы наняли открытую коляску и отправились за две мили
от Милана «смотреть экко», как выразился гид. Мы ехали
по ровной, обсаженной деревьями дороге, мимо полей и зеленых лугов, а мягкий воздух был напоен нежными ароматами.
Крестьянские девушки, живописными толпами возвращавшиеся с полевых работ, взвизгивали, что-то нам кричали, всячески потешались над нами и привели меня в неописуемый
восторг. Подтвердилось мнение, которое я давно вынашивал.
Я всегда был уверен, что те нечесаные, неумытые романтические дикарки, о которых я прочел столько стихов, — бесстыдная подделка.
Прогулка доставила нам много радости. Мы упивались
ею, отдыхая от непрерывного осмотра достопримечательностей.
165
Марк Твен
Мы не возлагали больших надежд на изумительное эхо,
которое так превозносил наш гид. Мы уже привыкли выслушивать панегирики чудесам, в которых на поверку не оказывалось ничего чудесного. Тем приятнее было разочарование,
когда в дальнейшем оказалось, что гид даже не сумел воздать
должное этому эху.
Мы подъехали к полуразвалившейся голубятне, носящей название «Палаццо Симонетти»; она сложена из тяжелого тесаного камня, и в ней обитает семейство оборванных
итальянцев. Красивая девушка провела нас на второй этаж,
к окну, выходившему во дворик, с трех сторон окруженный
высокими зданиями. Она высунула голову наружу и крикнула.
Мы не успели сосчитать, сколько раз откликнулось эхо. Она
взяла рупор и отрывисто и четко крикнула в него одно-единственное «ха!».
— Ха! — ответило эхо. — Ха! Ха! Ха!.. Ха! Ха! Ха! Ха-хаха-ха-ха! — и наконец раскатилось в припадке невообразимо
веселого смеха!..
Этот смех был так весел, так продолжителен, так сердечен
и добродушен, что мы невольно присоединились к нему. Удержаться было невозможно.
Затем девушка взяла ружье и выстрелила. Мы приготовились считать удивительный треск частых отголосков. Мы
не успели бы произнести «раз, два, три», но зато мы могли
с достаточной быстротой ставить карандашами точки в своих
записных книжках, чтобы получить что-то вроде стенографической записи результатов. Я не сумел угнаться за эхом, хотя
и сделал все, что было в моих силах.
Я отметил пятьдесят два четких повторения, но тут эхо
меня обогнало. Доктор отметил шестьдесят четыре, после чего
тоже отстал. В конце концов отдельные отголоски слились
в беспорядочный непрерывный треск, напоминающий стук
колотушки ночного сторожа. Очень возможно, что это самое
замечательное эхо в мире.
166
Простаки за границей
Доктор в шутку пожелал поцеловать нашу проводницу
и несколько растерялся, когда она согласилась — если он заплатит франк. Галантность не позволила ему отказаться от своего
предложения, так что он заплатил франк и получил поцелуй.
Красавица была философом. Она сказала, что франк всегда
пригодится, а одного пустячного поцелуя ей не жалко — ведь
у нее их остается еще миллион! Тогда наш друг, делец до мозга
костей, никогда не упускающий выгодную сделку, предложил
забрать весь запас в течение месяца, но из этой небольшой финансовой операции ничего не вышло.
Глава XX
Сельская Италия из окна вагона. — Окурены согласно закону. — Знаменитое озеро
Комо. — Окружающий его ландшафт. — Комо в сравнении с Тахо. — Приятная встреча.
Мы уехали из Милана по железной дороге. Собор в шести-семи
милях позади; огромные дремлющие, одетые голубоватыми
снегами горы в двадцати милях впереди — таковы были наиболее примечательные черты окружающего нас ландшафта.
В непосредственной близости к нам он состоял из полей и крестьянских усадеб снаружи вагона и большеголового карлика
и бородатой женщины — внутри. Последние двое не были
экспонатами ярмарочного балагана. К сожалению, уродства
и женские бороды встречаются в Италии так часто, что не привлекают ничьего внимания.
Мы миновали хребет диких живописных гор, обрывистых, лесистых, с остроконечными вершинами; там и сям
виднелись суровые утесы, а вверху под плывущими облаками
ютились хижины и развалины замков. Мы закусили в старинном городке Комо, на берегу озера того же названия, а затем
на маленьком пароходишке совершили приятную прогулку
сюда — в Белладжо.
167
Марк Твен
Когда мы сошли на берег, несколько полицейских (их треугольные шляпы и пышные мундиры посрамили бы самую красивую форму в американской армии) отвели нас в крохотную
каменную камеру и заперли там. Все пассажиры пароходика составили нам компанию, но мы предпочли бы обойтись без них,
потому что в этом помещении не было ни света, ни окон, ни вентиляции. В нем было душно и жарко. Нам было тесно. В малом
масштабе повторялась Калькуттская «черная яма». Вскоре
из-под наших ног начали подниматься клубы дыма — дыма, пахнувшего, как вся падаль земного шара, вместе взятая, как все
гниение мира.
Мы пробыли там пять минут, и когда вышли, трудно было
решить, кто из нас источает самый гнусный аромат.
Эти изверги заявили, что нас «окуривали», но такой
термин слишком невыразителен. Они окуривали нас, чтобы
предо хранить себя от холеры, хотя в порту, из которого мы прибыли, ее не было. Холера все время оставалась далеко позади
нас. С другой стороны, надо же им как-то спасаться от эпидемий, а окуривание обходится дешевле мыла. Им приходится
либо мыться самим, либо окуривать всех остальных. Некоторые представители низших классов скорее умрут, чем станут
мыться, а окуривание чужестранцев не вызывает у них никаких неприятных ощущений. Самим им окуриваться не нужно.
Благодаря своим привычкам они вполне могут без этого обойтись. Их профилактика — в них самих; они потеют и окуриваются весь день напролет. Надеюсь, что я — смиренный и богобоязненный христианин. Я стараюсь жить праведно. Я знаю,
что мой долг «молиться за обижающих меня», — и посему,
как бы трудно это ни было, я все-таки попытаюсь молиться
за этих шарманщиков, которые жрут макароны и окуривают
приезжих.
Наш отель расположен на берегу озера — по крайней
мере его сад, — и в сумерках мы гуляем среди кустов и курим;
мы смотрим вдаль — на Швейцарию и Альпы, не испытывая
168
Простаки за границей
ни малейшего желания рассмотреть их поближе; спускаемся
по лесенке и купаемся в озере; садимся в красивую лодочку
и плывем среди отраженных звезд; лежим на скамьях, прислушиваясь к отдаленному смеху, пению, звукам флейт и гитар, которые разносятся над тихой водой с нарядных барок;
мы заканчиваем вечер приводящим в исступление бильярдом
на одном из привычно отвратительных столов. Полночный
ужин в нашей просторной спальне; последняя трубка на узкой
веранде, откуда видны озеро, сады и горы; подведение итогов
дня. Потом — постель, и в сонном мозгу проносится бешеный
вихрь, в котором беспорядочно мешаются картины Франции,
Италии, нашего корабля, океана, родных краев. Затем — знакомые лица, города, бушующие волны растворяются в великом
забвении, в покое.
После чего — кошмар.
Утром — завтрак, а потом — озеро.
Вчера оно мне не понравилось. Я решил, что озеро Тахо
гораздо красивее. Теперь мне приходится признать, что я ошибся, хотя и ненамного. Я всегда думал, что Комо — такая же
огромная водная чаша среди высоких гор, как и Тахо. Правда,
вокруг Комо действительно высятся горы, но само оно не похоже на чашу. Оно извилисто, как ручей, и раза в полтора-два
же Миссисипи. По берегам его не найдется и ярда низины —
от самого края воды круто поднимаются бесконечные цепи
гор, достигая высоты от тысячи до двух тысяч футов. Густая
растительность покрывает их обрывистые склоны, и повсюду
из пышной зелени выглядывают белые пятнышки домов; они
ютятся даже на живописных остроконечных пиках, в тысяче
футов над головой.
Вдоль всего берега прекрасные виллы, окруженные садами и рощами, стоят буквально в воде, а иногда в нишах, выдолбленных природой в обвитых ползучими растениями обрывах,
и добраться туда или выбраться оттуда можно только на лодке.
Порой к озеру спускается широкая каменная лестница с тяже-
169
Марк Твен
лой каменной балюстрадой, украшенной статуями, причудливо оплетенной диким виноградом и радующей глаз большими
яркими цветами, — ни дать ни взять театральная декорация,
и не хватает только великолепной гондолы, к которой сходили бы красавицы на высоких каблуках и в платьях с длинным
корсажем и франты в шляпах с перьями и в коротких шелковых
штанах.
Особое очарование Комо придают хорошенькие домики
и сады, множество которых лепится по его берегам и соседним горным склонам. У них очень уютный и приветливый вид.
В сумерках, когда все погружается в дремоту и музыка колоколов, созывающих к вечерне, медленно плывет над водой, начинает казаться, что такой рай светлого покоя можно найти
только на озере Комо.
Из моего окна здесь, в Белладжо, открывается вид на противоположный берег, который красивее всякой картины. Изрезанная морщинами и трещинами гора уходит ввысь на тысячу
восемьсот футов; на крохотном выступе, как раз посередине
этой гигантской стены, прилепилась крохотная снежинка —
церковь, на вид не больше скворечника; подножие утеса окаймляют десятки садов и померанцевых рощ, испещренных белыми
крапинками, — это виднеются утонувшие в них виллы; у самого берега покачивается несколько лодок, а в отполированном
зеркале озера так ясно и так ярко воссоздаются гора, часовенка,
домики, рощи и лодки, что трудно понять, где кончается реальность и где начинается отражение.
Прекрасна и рама этой картины. Милей дальше в озеро
врезается мыс, убранный плюмажем рощ, и в синих глубинах
отражается белый дворец; на самой середине лодка разрезает
сияющую гладь, оставляя позади длинный след, похожий на солнечный луч; горы за озером окутаны мечтательной лиловатой
дымкой; а с другой стороны — далеко-далеко — его замыкает
хаос куполообразных вершин, зеленых склонов и долин; поистине расстояние здесь увеличивает прелесть ландшафта; на этом
170
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]