Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Простаки за границей, или Путь новых паломников
.pdf
Простаки за границей
гостиницы «Гранде Сентинелле» глубины человеческого злодейства. Поэтому мы отправились на Прочиду, а оттуда в Поццуоли, где высадился святой Павел, приплыв с Самоса. Я сошел на берег точно в том же месте, где когда-то сходил святой
Павел, и Дэн и все остальные — тоже. Это было замечательное
совпадение. Прежде чем отправиться в Рим, святой Павел семь
дней проповедовал перед здешними жителями.
Баньи-ди-Нероне, развалины Байи, храм Сераписа, Кумы,
где кумская сивилла толковала пророчества оракулов, озеро
Аньяно, в глубинах которого еще виден древний затопленный
город, — все это, а также множество других интересных мест мы
осмотрели с видом недоверчивых идиотов, но больше всего нас
влекла Собачья пещера, потому что мы столько слышали и читали о ней. Кто только не писал о Гротта-дель-Кано и его ядовитых
испарениях, начиная от Плиния и кончая Смитом! Каждый турист, держа собаку за ноги, опускал ее к полу, чтобы проверить
свойства этой пещеры. Собака околевает через полторы минуты, курица — мгновенно. Как правило, иностранцы, которые
устраиваются там на ночлег, не просыпаются, пока их не окликнут. Но и тогда они тоже не просыпаются. Иностранец, который
рискнет заснуть там, заключает бессрочный контракт. Я жаждал
увидеть эту пещеру. Я твердо решил взять собаку и самому подержать ее над полом, отравить ее немного и засечь время, отравить ее еще и прикончить. Мы добрались до пещеры около трех
часов и немедленно принялись за опыты. Но тут же столкнулись
с непредвиденным препятствием: у нас не было собаки.
Подъем на Везувий (продолжение)
«Эрмитаж» находится на высоте в полторы-две тысячи футов
над уровнем моря, и подъем к нему очень крут. Следующие две
мили дорога была весьма неровной — подъем был то крутым,
то пологим, но в одном отношении она не менялась: на всем
281
Марк Твен
протяжении неуклонно, неизменно, без малейших вариаций
она была одинаково и невыразимо отвратительна. Мы ехали
по еле заметной узкой тропе через древний лавовый поток —
через черный океан, застывший в тысячах фантастических
форм; дикий хаос разрушения, уныния и бесплодия, лабиринт
ребристых волн, бешеных водоворотов, разорванных пополам
миниатюрных гор, исковерканных, узловатых, сморщенных
и скрученных черных масс, напоминавших клубки корней,
мощные лозы, древесные стволы, перепутанные и перемешанные между собой, — и все эти словно порожденные кошмаром
фигуры, вся эта бушующая панорама, вся эта бурлящая, широко раскинувшаяся черная пустыня, исполненная пугающего
подобия жизни, действия, кипения, борения, яростного движения, — все это было каменным! Холод и смерть поразили
этот хаос в миг самой бешеной пляски, сковали его, парализовали и бросили, чтобы он вечно грозил небесам в бессильной
ярости!
Наконец мы очутились в ровной узкой долине, где по обеим сторонам высятся две обрывистые вершины Везувия. Та,
на которую нам предстояло взобраться, — та, где действующий
вулкан, — на глаз достигала тысячи футов в высоту и была такой отвесной, что, казалось, ни один человек не может на нее
вскарабкаться, а уж мул со всадником тем более. Четверо местных пиратов, если вы пожелаете, втащат вас наверх на носилках; но предположим, что они поскользнутся и вы покатитесь
вниз, — где вы остановитесь? Пожалуй, только по ту сторону
вечности. Мы слезли с мулов, наточили ногти и без двадцати
шесть утра начали подъем, о котором я так давно пишу. Тропинка вела прямо вверх по неровной осыпи обломков пемзы, и мы,
сделав два шага вверх, соскальзывали на один вниз. Она была
так крута, что через каждые пятьдесят-шестьдесят шагов мы
должны были останавливаться и отдыхать. Нам приходилось
смотреть прямо вверх, чтобы увидеть своих товарищей, идущих впереди, и прямо вниз, чтобы увидеть тех, кто шел позади.
282
Простаки за границей
Наконец мы добрались до вершины — на это потребовалось час
пятнадцать минут.
Там мы увидели круглый кратер — или, если угодно,
кольцевую канаву — глубиной футов в двести и шириной
около пяти сот; его внутренняя стенка имеет около полумили в окружности. В центре этой гигантской цирковой арены
виднеется обрывистый зубчатый бугор в сто футов высоты,
сплошь покрытый серной коркой, отливающей множеством
ярких красок, и канава окружает его, как замковый ров,
или обегает его, как речка островок, если такое сравнение
более удачно. Сера, густым слоем покрывающая этот остров,
переливалась всеми цветами радуги, смешавшимися в хаос
красок — красных, синих, коричневых, черных, желтых, белых; здесь были представлены, насколько я мог судить, все
оттенки, все сочетания цветов; и когда солнце, разорвав
утренний туман, озарило это пестрое великолепие, бугор заблистал, словно осыпанная драгоценными каменьями корона,
венчающая царственный Везувий!
Сам кратер — ров — был окрашен не столь разнообразно, но благодаря мягкости, сочности и изящной простоте
своих тонов он еще более привлекал и чаровал взоры. В его
аристократической элегантности не было ничего кричащего.
Красив ли он? Можно неделю смотреть на него не уставая.
Он напоминает прекрасный луг, на котором бледная зелень
припудренных сияющей пылью нежных трав и бархатистых
мхов постепенно переходит в самый темный оттенок апельсинового листа, затем сгущается в коричневый, выцветает
в оранжевый, сменяется ярко-золотистым и растворяется
в пленительном багрянце только что распустившейся розы.
Там, где на этом лугу виднелись торосы, словно на ледяном
поле, или провалы, зазубренные края первых и зияющие пропасти вторых были одеты кружевами нежно окрашенных кристалликов серы, которые превращали их уродливые изломы
в формы, полные изящества и красоты.
283
Марк Твен
Стенки кратера переливались желтизной сернистых отложений, разноцветной лавой и пемзой. Огня нигде не было
видно, однако каждый порыв ветра доносил до нас запах серных паров, которые невидимо и неслышно пробивались сквозь
тысячи трещин и трещинок в кратере. Но мы закрывали носы
платками, и опасность задохнуться нам не грозила.
Кое-кто из нашей компании зажигал длинные полоски
бумаги, засовывая их в отверстия, и таким образом гордо
прикуривал сигару от пламени Везувия, а другие пекли яйца
над трещинами и были счастливы.
Вид с вершины был бы великолепен, если бы не туман,
сквозь который солнце пробивалось лишь изредка. Поэтому мы
только урывками могли любоваться величественной панорамой, открывавшейся внизу, что было весьма досадно.
Спуск
На спуск с горы понадобилось только четыре минуты. Вместо
обрывистой тропы, по которой мы поднимались, мы выбрали
другую, засыпанную толстым слоем пепла, и спускались гигантскими шагами, успешно соперничая с владельцем семимильных сапог.
Везувий в наши дни — не такое уж удивительное чудо,
если сравнить его с могучим вулканом Килауэа на Сандвичевых
островах, но я рад, что побывал на нем.
Говорят, что во время одного из больших извержений Везувий выбрасывал огромные глыбы, весившие много тонн, на тысячу футов вверх, что чудовищные столбы пара и дыма вздымались
к небесам на тридцать миль, а пепел тучами разносился повсюду
и падал на палубы кораблей, находившихся в семистах пятидесяти милях от вулкана! С некоторой скидкой я возьму пепел, если
кто-нибудь согласится взять тридцать миль дыма, но принять всю
историю по нарицательной стоимости я не решаюсь.
284
Простаки за границей
Глава IV
Погребенный город Помпея. — Судилище. — Запустение. — Следы умерших. —
Скелеты, сохранившиеся благодаря золе и пеплу. — Стойкий мученик долга. —
Недолговечность славы.
Погребенный город Помпея
Это название произносится здесь «Пом-пей-и». Я всегда думал,
что в Помпею спускаются с факелами по сырой темной лестнице, как, скажем, в серебряные рудники, и бродят но мрачным
туннелям, где над головой лава, а по сторонам какие-то полуразвалившиеся, выковырянные из слежавшейся земли темницы, которые отдаленно напоминают дома. Оказалось, ничего
подобного. Больше половины погребенного города раскопано
и совершенно открыто дневному свету; длинные ряды крепких кирпичных домов (без крыш) стоят, нагретые пылающим
солнцем, как они стояли восемнадцать столетий тому назад;
полы в них чисто выметены, и по-прежнему ярка сохранившаяся без единого изъяна мозаика, запечатлевшая цветы, зверей
и птиц, которых мы теперь изображаем на недолговечных
коврах; по-прежнему Венеры, Вакхи и Адонисы предаются
любви и пьянству на многоцветных фресках, покрывающих
стены гостиных и спален; узкие мостовые и узенькие тротуары, вымощенные плитами из добротной твердой лавы, все
еще сохраняют глубокие выбоины — первые от колес повозок,
а вторые от тысяч ног, ступавших по ним в давнопрошедшие
времена; целы пекарни, храмы, суды, бани, театры; все здесь
чисто прибрано и аккуратно, и ничто не напоминает серебряный рудник в недрах земли. Лежащие там и сям разбитые
колонны, входы, лишенные дверей, и лабиринт стен с осыпавшимся верхом — все показалось мне удивительно похожим
на пожарище в каком-нибудь из наших городов; и если бы
тут были обуглившиеся балки, разбитые стекла, кучи мусора
285
Марк Твен
и покрывающая все черная копоть, сходство было бы полным.
Но нет — солнце заливает древнюю Помпею таким же ярким
светом, как в те дни, когда в Вифлееме родился Христос, а улицы города в сто раз чище, чем их видели помпейцы в годы его
расцвета. Я знаю, что говорю, — разве не видел я собственными
глазами, что на главных улицах города (Торговой улице и улице
Фортуны) мостовая не чинилась по крайней мере двести лет
и что в толстых плитах мостовой колесами повозок, принадлежавших поколениям и поколениям обжуленных налогоплательщиков, были выбиты колеи в пять и даже в десять дюймов
глубиной? И разве эти признаки не говорят достаточно ясно,
что помпейские инспекторы по благоустройству города забывали о своих обязанностях и что раз они не чинили мостовые,
то они их и не убирали? И кроме того — разве каждому инспектору по благоустройству города не присуща с рождения склонность отлынивать от своих обязанностей? Хотел бы я знать
фамилию последнего из занимавших эту должность в Помпее,
чтобы проклясть его память. Эта тема так задевает меня за живое потому, что я чуть не вывихнул ногу в такой колее, и грусть,
охватившая меня, когда я увидел первый жалкий скелет, к которому пристали пепел и лава, была сильно смягчена мыслью,
что это, быть может, останки инспектора по благоустройству
города.
Нет, Помпею не назовешь погребенным городом. Это город многих сотен домов, лишенных крыш, и лабиринта улочек,
в котором без проводника легко заблудиться, — и тогда придется ночевать в каком-нибудь населенном призраками дворце, где с той ужасной ноябрьской ночи вот уже восемнадцать
столетий не было живых обитателей.
Мы прошли через ворота, выходящие на Средиземное
море (их называют «Морскими воротами»), миновали запыленную, разбитую статую Минервы, все еще неусыпно охраняющую город, который она была бессильна спасти, и по длинной улице добрались до форума правосудия. Пол здесь ровен
286
Простаки за границей
и чист, а по правую и левую руку тянутся разбитые колонны
благо родного портика, рядом с которыми лежат их красивые
ионические и коринфские капители. В дальнем конце стоят пустые судейские кресла, а за ними — лестница; по ней мы спустились в темницу, где в ту памятную ноябрьскую ночь зола
и пепел настигли двух прикованных к стене узников и предали
их мучительной казни. Как они, должно быть, рвались из безжалостных цепей, когда вокруг них забушевало пламя!
Затем мы бродили по пышным особнякам, куда раньше,
когда в них еще жили их владельцы, мы не смогли бы попасть
без приглашения на непонятном латинском языке, — а его мы,
вероятно, не получили бы. Эти люди строили свои дома примерно по одному образцу. Полы делались из разноцветного мрамора со сложными мозаичными узорами. У входа иногда видишь
латинское приветствие или изображение собаки с надписью:
«Берегись собаки», а иногда изображение медведя или фавна
без всякой надписи. Затем попадаешь во что-то вроде вестибюля, где, как я полагаю, находилась вешалка для шляп, а затем
в комнату с большим мраморным бассейном посредине и трубами для фонтана, по обеим сторонам ее — спальни, за фонтаном — гостиная, за ней — садик, столовая и так далее. Полы
все мозаичные, стены оштукатурены, расписаны или украшены
барельефами; там и сям виднелись большие и маленькие статуи, крохотные бассейны для рыб, а из тайников в красивой
колоннаде вокруг двора вырывались сверкающие водяные каскады, освежавшие цветы и охлаждавшие воздух. Помпейцы,
несомненно, очень любили роскошь и комфорт. Среди бронзовых изделий, которые нам довелось увидеть в Европе, лучшие найдены при раскопках Геркуланума и Помпеи, так же
как и прекраснейшие камеи и изысканные геммы; здешние
картины, которым уже девятнадцать веков, часто гораздо
приятнее прославленных кошмаров, вышедших из-под кисти старых мастеров всего триста лет назад. Искусство здесь
было в расцвете. После того как в первом веке были созданы
287
Марк Твен
эти шедевры, и вплоть до одиннадцатого искусство, казалось,
прекратило свое существование — по крайней мере от него
не осталось никаких следов, — и странно видеть, насколько
(во всяком случае в некоторых отношениях) эти древние язычники превзошли грядущие поколения художников. Статуи, которыми больше всего гордится мир, — это находящиеся в Риме
«Лаокоон» и «Умирающий гладиатор». Они стары, как Помпея,
были выкопаны из земли, как Помпея, и можно только догадываться, сколько им столетий и кто их создал. Но и старые,
потрескавшиеся, лишенные истории, покрытые пятнами, которые оставили на них бесчисленные века, они все-таки отвечают
немой насмешкой на все попытки повторить их совершенство.
Так странно и необычно было бродить по безмолвному
городу мертвых, по древним пустынным улицам, где некогда
тысячи людей покупали и продавали, гуляли и ездили верхом, где всюду царили шум, оживленное движение и веселье.
Эти люди не были ленивы. В те дни умели беречь время. У нас
есть тому доказательства. На одном углу стоит храм, и с одной
улицы на другую можно попасть либо обойдя его, либо напрямик — через колоннаду; и в каменных плитах пола протоптана
дорожка, которая становилась все глубже с каждым поколением экономивших время людей, — они не ходили кругом, когда
ближе было идти напрямик.
Всюду видны свидетельства того, как стары были эти старые
дома в ночь катастрофы, — свидетельства, которые воскрешают
перед вами давно умерших жителей города. Например, ступеньки (лавовые плиты толщиной в два фута), ведущие из школы,
и такие же ступеньки, ведущие в верхний ряд самого большого городского театра, почти совершенно истерты! Век за веком
из этой школы торопливо выбегали мальчуганы, век за веком
их родители торопливо входили в театр, и спешащие ноги, которые стали прахом восемнадцать столетий назад, оставили эту
запись, которую мы читаем сегодня. Мне почудилось, что в театр толпою входят благородные господа и дамы с билетами
288
Простаки за границей
на нумерованные места в руках, и я прочел висевшее на стене
воображаемое, но безграмотное объявление: «Никаких контрамарок, кроме представителей прессы!» У входа, божась и ругаясь,
околачивались (фантазировал я) помпейские уличные мальчишки, выжидавшие удобной минуты, чтобы проскочить внутрь.
Я вошел в театр, сел на одну из длинных каменных скамей амфитеатра, оглядел площадку для оркестра, разрушенную сцену,
огромный полукруг пустых лож и подумал: «Никакого сбора».
Я пытался вообразить, что музыка гремит вовсю, дирижер размахивает палочкой, а «высокоталантливый» имярек (который
«только что вернулся из весьма успешного турне по провинции для прощальных гастролей, — только шесть выступлений
на помпейских подмостках, — после чего он отбудет в Геркуланум») мечется по сцене и рвет страсть в клочья, — но при таком
сборе воображение отказывалось мне служить: пустые скамьи
безжалостно возвращали меня к действительности. Я сказал
себе, что люди, которым следовало бы заполнить их, умерли,
рассыпались в прах, смешались с землей много веков назад,
и их больше не влекут пустые забавы и суета жизни. «Ввиду непредвиденных обстоятельств и т. д. и т. д., сегодняшнее представление не состоится». Опустите занавес. Гасите огни.
Мы повернули и пошли по длинной Торговой улице, переходя из лавки в лавку, со склада на склад, мысленно требуя товары Рима и Востока, но купцы умерли, рынок молчал, на прилавках не было ничего, кроме разбитых кувшинов, впаянных
в окаменевший пепел и золу, а вино и масло, некогда наполнявшие их, исчезли вместе с их владельцами.
В пекарне сохранилась мельничка для размола зерна
и печи для выпечки хлеба; и говорят, что в этих печах люди,
раскапывавшие Помпею, нашли хорошо пропеченные булки,
которые пекарь не успел вынуть перед тем, как покинуть свое
заведение, так как обстоятельства вынуждали его торопиться.
В одном из домов (единственном здании Помпеи, куда
теперь не допускаются женщины) много маленьких комна-
289
Марк Твен
тушек и коротких каменных кроватей, которые время совсем
не изменило, а картины на стенах сохранились так хорошо,
что кажется, будто художник создал их только вчера; но ни у какого пера не хватит дерзости описать их; там и сям видны латинские надписи — непристойные блестки остроумия, начертанные руками, которые, возможно, еще до истечения ночи были
среди огненной бури воздеты к небу с мольбой о спасении.
На одной из главных улиц находится цистерна с желобом,
по которому в нее стекала вода, и там, где усталые, разгоряченные труженики из кампаньи клали правую руку, когда нагибались, чтобы приблизить губы к желобу, в твердом камне
образовалась широкая выемка глубиной дюйма в два. Подумайте, сколько тысяч рук должно было коснуться этого места в давнопрошедшие века, чтобы оставить след на камне, который
тверже железа!
В Помпее имелась большая общественная доска для объявлений, на которой помещались афиши о гладиаторских играх,
о выборах и тому подобном, — афиши не на непрочной бумаге,
но вырезанные на вечном камне. Некая дама — богатая, я полагаю, и строгих правил — объявляла о сдаче внаем дома с ваннами и со всеми новейшими удобствами и нескольких сот лавок,
с непременным условием, что эти здания не будут использованы
для безнравственных целей. Легко можно узнать имена владельцев многих домов, потому что к дверям прикреплены каменные
таблички; точно так же вы узнаёте фамилию того, кто лежит
в могиле. Всюду предметы, которые повествуют об обычаях
и жизни этих забытых людей. А что осталось бы от американского города, если бы какой-нибудь вулкан засыпал его пеплом?
Ни знака, ни приметы, которые могли бы поведать о нем.
В одном из длинных помпейских вестибюлей был найден
скелет человека с десятью золотыми монетами в одной руке
и большим ключом в другой. Он схватил свои деньги и кинулся
к дверям, но огненная буря застигла его на самом пороге, он упал
и погиб. Еще одна бесценная минута, и он успел бы спастись.
290
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]