Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Простаки за границей, или Путь новых паломников
.pdf
Простаки за границей
денного Севастополя) и множество менее высоких армейских
и флотских чинов, а также немало неофициальных гостей —
русских дам и господ. К завтраку, разумеется, подали шампанское, но человеческих жертв не было. Тостам и шуткам
не было конца, однако речей не произносили, если не считать
той, в которой благодарили генерал-губернатора, а в его лице
царя и великого князя, за гостеприимство, и ответного слова
генерал-губернатора, в котором он от лица царя благодарил
за эту речь, и пр. и пр.
Глава XI
Возвращение в Константинополь. — Наш визит к императору в изображении
матросов. — Древняя Смирна. — Восточное великолепие — обман. — Пророчества
ученых паломников. — Обходительные армянские девушки.
Мы вернулись в Константинополь и, проведя день-два в утомительных хождениях по городу и поездках в каиках по Золотому
Рогу, пошли дальше. Мы миновали Мраморное море и Дарданеллы и направились к новым землям — во всяком случае, новым для нас — к берегам Азии. До сих пор знакомство у нас
с ней было только шапочное, во время очень приятных поездок
в Скутари и по его окрестностям.
Мы прошли между Лемносом и Митиленой и разглядели
их не лучше, чем Эльбу и Балеарские острова, — едва видимые
сквозь нависшую над ними дымку, они казались нам издали
двумя огромными, маячащими в тумане китами. Отсюда мы
повернули на юг и принялись изучать по путеводителям прославленную Смирну.
А на баке матросы день и ночь забавлялись и изводили
нас, разыгрывая в лицах наш визит к императору. Наш адрес
императору начинался так:
351
Марк Твен
«Мы — горсточка частных граждан Америки, путешествующих единственно ради собственного удовольствия, скромно, как и приличествует людям, не занимающим никакого
официаль ного положения, и потому ничто не оправдывает нашего появления перед лицом вашего величества, кроме желания лично выразить признательность властителю государства,
которое, по свидетельству доброжелателей и недругов, всегда
было верным другом нашего любимого отечества».
Третий помощник кока, увенчанный блестящей жестяной миской и царственно задрапированный в скатерть, сплошь
усеянную сальными и кофейными пятнами, держа в руках скипетр, до странности похожий на скалку, прошествовал по ветхому ковру и взгромоздился на якорную лебедку, не обращая
внимания на обдававшие его брызги, а камергеры, князья и адмиралы, перемазанные смолой, с обветренными загорелыми
лицами, окружили его, вырядившись со всем шиком, какой
только может быть достигнут при помощи лоскутов брезента
и отрывков старых парусов. Потом, соорудив на скорую руку
некое подобие «водопадов», кринолинов, белых лайковых перчаток и фраков, свободные от вахты матросы превратились
в малопривлекательных красавиц и неуклюжих паломников,
с важностью поднялись по трапу и, низко кланяясь, стали расплываться в таких немыслимых, в таких замысловатых улыбках, которые свели бы в гроб любого монарха. Потом перемазанный с головы до пят палубный матрос, изображавший
консула, вытащил какой-то грязный клочок бумаги и принялся
по складам читать:
«Его императорскому величеству, Александру II, русскому
императору:
Мы — горсточка частных граждан Америки, путешествующих единственно ради собственного удовольствия, скромно, как и приличествует людям, не занимающим никакого
официаль ного положения, и потому ничто не оправдывает нашего появления перед лицом вашего величества…»
352
Простаки за границей
Император. Так за каким чертом вы сюда пожаловали?
«…кроме желания лично выразить признательность вла-
стителю государства, которое…»
Император. А ну вас с вашим адресом… Прочтите его
полиции. Господин камергер, отведите этих людей к моему брату, великому князю, да накормите получше. Адью! Я счастлив…
Я весьма рад. Я в восторге… Вы мне надоели. Адью, адью…
Убирайтесь! Первый царский казначей пусть проверит, все ли
серебряные ложки целы.
На этом представление заканчивается, но когда сменяется вахта, все начинается сначала, причем каждый раз
спектакль обрастает новыми выдумками и остротами. С утра
до ночи только и слышишь избранные места из всем надоевшего адреса. Обожженные солнцем матросы спускаются с верхней
площадки фок-мачты и скромно рекомендуются «горсточкой
частных граждан Америки, путешествующих единственно ради
собственного удовольствия» и т. д., хлопочущие у топок в недрах корабля кочегары, словно извиняясь за свои черные лица
и неказистую одежду, просят не забывать, что они горсточка
частных граждан Америки, путешествующих единственно ради
собственного удовольствия и т. д., и когда в полночь на корабле
раздается крик: «Восемь склянок! Вахтенные левого борта,
подъем!» — вахтенные левого борта, зевая и потягиваясь, появляются на палубе все с той же неизменной присказкой: «Есть,
есть, сэр! Мы — горсточка частных граждан Америки, путешествующих единственно ради собственного удовольствия,
скромно, как и приличествует людям, не занимающим никакого официального положения…»
Так как я был членом комитета, составлявшего адрес, эти
насмешки глубоко уязвляли меня. И всякий раз, как я слышал,
что какой-нибудь матрос объявляет себя горсточкой частных
граждан Америки, путешествующих единственно ради собственного удовольствия, я от души желал ему свалиться за борт,
чтоб в его горсточке стало хоть одним гражданином меньше.
353
Марк Твен
Никогда еще ни одна фраза не была мне так ненавистна, как начало этого адреса императору! — и все по милости наших матросов.
В портовом городе Смирне, где началось наше знакомство с достопримечательностями Азии, сто тридцать тысяч
жителей; дома в нем тесно лепятся друг к другу; и, так же
как в Константинополе, здесь нет пригородов. На окраинах,
как и в центре, жилища жмутся одно к одному, и за последними домами сразу начинается голая, без всяких построек, равнина. Смирна ничем не отличается от других городов Востока.
Иными словами, жилища мусульман и здесь темны, мрачны
и неуютны, как могилы; улицы кривые, мощенные нетесаным
камнем и узкие, как черная лестница! Они постоянно увлекают
вас не туда, куда вам нужно, и выводят на самые неожиданные
места; почти вся торговля сосредоточена на больших крытых
базарах, где, как ячейки в сотах, лепятся друг к другу бесчисленные лавчонки, каждая не больше самого обыкновенного
чулана, и весь этот улей прорезан сетью узких проходов, по которым с трудом протискивается навьюченный верблюд и которые словно только для того и существуют, чтобы чужестранец
окончательно сбился и заплутался; всюду грязь, блохи, тощие,
унылые псы; всюду толпится народ; куда ни взглянешь — всюду, как на каком-то буйном маскараде, самые нелепые наряды;
двери лавок распахнуты, и с улицы видны мастеровые за работой; от многоголосого нестройного шума звенит в ушах;
и все звуки перекрывает крик муэдзина, который с высокого
минарета призывает к молитве правоверных бездельников;
но сильнее, чем призывы к молитве, и уличный шум, и диковинные одежды, вас поразит и запомнится вам на всю жизнь
букет магометанских ароматов, по сравнению с которым даже
дух китайского квартала покажется сладостным, точно благоухание зажаренного тельца, щекочущее ноздри блудного
сына. Вот она восточная роскошь, вот оно восточное великолепие! Мы всю жизнь читаем о них, но постичь их можно, лишь
354
Простаки за границей
увидев собственными глазами. Смирна очень древний город.
Он не раз упоминается в Библии, в нем побывали один-два апостола, и здесь стояла одна из семи церквей, о которых говорится
в Апокалипсисе. В Священном Писании символом этих церквей
служат семь светильников, и предначертано, что Смирне будет
дан «венец жизни», но при одном условии. А условие гласит:
«быть верной до смерти». Смирна не сохранила неколебимой
веры, но паломники, посещающие ее, считают, что она лишь
чуть-чуть погрешила против этого условия, ведь недаром она
теперь носит венец жизни: она стала большим городом, здесь
процветает торговля, кипит деятельность, в то время как другие
города, в которых стояли остальные шесть церквей и которым
не был обещан венец жизни, исчезли с лица земли. С деловой
точки зрения Смирна и в самом деле все еще владеет венцом
жизни. За восемнадцать столетий счастье попеременно то улыбалось ей, то изменяло, ею правили государи, исповедовавшие
самые разные веры, но, насколько нам известно, в ней все это
время (за исключением тех периодов, когда она оставалась совсем безлюдной) сохранялась хотя бы небольшая община христиан, «верных до смерти». Смирнская церковь единственная,
которой Апокалипсис не сулит никаких бед, и, единственная
из всех, она стоит по сей день.
Судьба Эфеса, расположенного в сорока милях отсюда,
где стояла вторая из этих церквей, сложилась по-иному. «Светильник» был удален из города. Огонь его погашен. Паломники, всегда готовые находить в Библии пророчества, даже
когда их там и нет, бодро и с удовлетворением говорят, что несчастный, разрушенный Эфес пал жертвой пророчества. А ведь
в Биб лии нигде прямо, без оговорок, не предсказывается разрушение Эфеса. Вот что там говорится:
Итак, вспомни, откуда ты ниспал, и покайся, и твори прежние дела;
а если не так, скоро приду к тебе и сдвину светильник твой с места
его, если не покаешься.
355
Марк Твен
И больше ничего, а все прочие стихи чрезвычайно лестны
для Эфеса. Угроза смягчена оговорками. Ведь никто не может
доказать, что Эфес не покаялся. Но у современных ученых пророков есть жесточайший обычай без всякого стеснения оделять
пророчествами не тех, кому они предназначены. Делают они
это, не считаясь с логикой и очевидными фактами. Оба случая,
о которых я только что рассказал, прекрасные тому примеры.
«Пророчества» совершенно явно направлены против «церквей Эфесской, Смирнской» и так далее, и, однако, паломники
упорно относят их к самим городам. Венец жизни был обещан
не Смирне и ее торговле, но горсточке христиан, составлявших
ее «церковь». Если они были верны до смерти, они уже получили свой венец, но что касается самого города — никакая верность даже вкупе с ухищрениями крючкотворов не в силах одарить его благами, обещанными пророчеством. Торжественные
слова Библии говорят о венце жизни, который не померкнет
под солнцем долгие века, вечность, а не краткий день, отпущенный городу, что построен руками человеческими и вместе
со своими строителями обратится в прах и будет забыт еще прежде, чем истечет ничтожный срок, отпущенный нашему миру
от колыбели до могилы.
Выискивать исполнение пророчества там, где вместо него
одни только если бы да кабы, чистейшая нелепица. Предположим, что через тысячу лет на месте неглубокой гавани Смирны
образуется малярийное болото или что-нибудь иное погубит
город; предположим далее, что примерно за то же время гнилое болото, которое затянуло прославленную эфесскую гавань
и превратило цветущий город в мертвую пустыню, станет твердой почвой, благоприятной для жизни; предположим, что все
пойдет естественным ходом, а именно: Смирна превращается
в унылые развалины, а Эфес восстает из праха. Что тогда станут
говорить ученые пророки? Они без всякого стеснения скинут
со счетов наше время и скажут: «Смирна не была верна до смерти, и ей отказано в венце жизни; Эфес покаялся, и взгляните —
356
Простаки за границей
светильник не был сдвинут с места его. Смотрите и уверуйте,
как чудесно сбылось пророчество!»
Шесть раз Смирна была сровнена с землей. Если бы вместо «венца жизни» она обладала страховым полисом, она бы
уже давно успела получить по нему. Но она продолжает владеть венцом жизни, пользуясь тем, что грамматика позволяет
по-разному толковать слова пророка, которые на самом деле
к ней и не относятся. Должно быть, всякий раз объявлялся
какой-нибудь любитель пророчеств и, к величайшему негодованию Смирны и ее жителей, изрекал: «Дивитесь! Сбылось
пророчество! Смирна не была “верна до смерти”, и вот — венец
жизни упал с ее главы. Истинно говорю вам — это достойно
изумления!»
Подобные примеры плохо влияют на людей. Они побуждают неуважительно говорить о священных предметах. Тупоголовые истолкователи Библии и безмозглые проповедники
и учителя наносят больший ущерб религии, чем при всем старании могут возместить здравомыслящие, благонамеренные
священники. Не слишком разумно присуждать венец жизни
городу, который разрушали шесть раз. А те мудрецы, которые
выворачивают пророчество наизнанку, уверяя, что город обречен гибели и запустению, поступают ничуть не умнее, ибо,
к несчастью для них, Смирна сейчас процветает. Все это только
льет воду на мельницу неверия.
Значительная часть города безраздельно принадлежит
туркам, евреи живут в своих особых кварталах, франки в своем, также и армяне. Последние, разумеется, исповедуют христианскую веру. Дома у них большие, чистые, просторные, полы
красиво выложены черными и белыми мраморными плитами,
во многих есть внутренние дворики с великолепным цветником и искрящимся на солнце фонтаном, куда выходят двери всех
комнат. Просторная прихожая ведет к парадной двери, и здесь
женщины проводят чуть ли не весь день. Когда спадает дневной зной, они наряжаются в свои лучшие одежды и появляются
357
Марк Твен
в дверях. Все они миловидные, необыкновенно чистенькие
и опрятные, и вид у них такой, будто их только что вынули из коробки. Некоторые молодые женщины — я бы даже сказал многие — очень красивы; как правило, они чуть-чуть красивее американок, — да простится мне эта антипатриотическая похвала.
Они очень общительны, отвечают улыбкой на улыбку незнакомца, кланяются в ответ на его поклон и не прочь поболтать, когда
с ними заговаривают. Церемонных представлений не требуется.
Завязать беседу у дверей с хорошенькой девушкой, которую видишь в первый раз, очень легко и весьма приятно. Я знаю это
по собственному опыту. Я говорю только по-английски, а моя
собеседница изъяснялась то ли по-гречески, то ли по-армянски,
то ли еще на каком-то столь же варварском наречии, но это нам
нисколько не мешало. Я убедился, что, если в подобных случаях
люди не понимают друг друга, беда невелика. В русском городе Ялте я целый час танцевал удивительный танец, о котором
никогда прежде не слыхал, с прелестной девушкой; мы болтали без умолку, от души хохотали, и при этом ни один из нас
не понимал, куда гнет другой. Но какое это было удовольствие!
Танцевало двадцать человек, и танец был очень быстрый и сложный. Он и без меня был далеко не прост, а уж при моем участии
и говорить нечего. Время от времени, ко всеобщему изумлению,
я откалывал самые неожиданные коленца. Я до сих пор вспоминаю эту девушку. Я писал к ней, но все еще не отправил свое
послание, ибо у нее, как это положено в России, замысловатое
имя в добрый десяток слогов и на него не хватит букв в нашем
алфавите. Наяву я не отваживаюсь произнести его, но во сне
пускаюсь во все тяжкие и просыпаюсь по утрам со сведенной
челюстью. Я чахну. Я уже перестал вовремя обедать и ужинать.
Ее сладостное имя все еще преследует меня по ночам. Об него
все зубы можно обломать. Слетая с моих уст, оно всякий раз
уносит с собой какой-нибудь обломок. И тут еще сводит судорогой челюсть и последние слог-другой так и остаются во рту,
но на вкус они недурны.
358
Простаки за границей
Когда мы шли Дарданеллами, мы следили в подзорные
трубы за караванами верблюдов, но вблизи не видели ни одного, пока не добрались до Смирны. Здешние верблюды куда
крупнее, чем их хилые собратья, которых нам показывают
в зверинце. Тяжело навьюченные, они шагают по тесным улицам гуськом, по десятку в каждом караване, а впереди на ослике, крохотный и незаметный по сравнению с этими великанами, едет негр в живописном турецком костюме или араб.
Караван верблюдов, груженных пряностями Аравии и редкостными персидскими шелками, шествующий по узким базарным
рядам среди носильщиков с громоздкой кладью, менял, продавцов фонариков, торговцев стеклянной посудой, дородных турков, которые, скрестив ноги, покуривают знаменитый наргиле,
среди неторопливого потока людей в причудливых азиатских
одеждах, — это и есть настоящий Восток.
К этой картине нечего прибавить. Она мгновенно переносит вас в давно забытое отрочество, и вот вы вновь погружаетесь в чудеса «Тысячи и одной ночи»; вы снова среди принцев,
как повелитель калиф Гарун-аль-Рашид, и вам покорны грозные великаны и джинны, которые появляются из дыма при блеске молний и раскатах грома и исчезают в ревущем урагане!
Глава XII
Достопримечательности Смирны. — Мученик Поликарп. — «Семь церквей». — Остатки
шести Смирн. — Загадочные залежи устриц. — Здешние Миллеры. — Железная
дорога в непривычной обстановке.
Нам сказали, что достопримечательности Смирны — это прежде всего развалины древней крепости, чьи полуразрушенные
гигантские башни хмуро глядят с высокой горы на город, лежащий у самого ее подножия (это и есть гора Пагус, о которой
359
Марк Твен
говорится в Священном Писании); затем — место, где в первом
веке христианской эры стояла одна из семи апокалипсических
церквей; и наконец — могила великомученика Поликарпа, который около восемнадцати столетий тому назад здесь, в Смирне, пострадал за веру.
Мы наняли осликов и пустились в путь. Посмотрев могилу
Поликарпа, мы поспешили дальше.
Теперь на очереди были «семь церквей», как здесь выражаются для краткости. Мы добрались туда вконец измученные,
проделав полторы мили под палящим солнцем, и осмотрели греческую церквушку, которая, говорят, построена на месте древней церкви; за скромное вознаграждение священно служитель
оделил нас маленькими восковыми свечками в память о пребывании здесь; я спрятал свою свечку в шляпу, но солнце растопило ее, воск потек мне за воротник, и остался мне на память
один фитиль, да и тот жалкий, съежившийся.
Кое-кто из нас как умел старался доказать, что «церковь»,
о которой сказано в Библии, — это христианская община,
а не здание, что те христиане были очень бедны, — столь бедны и столь гонимы (пример — мученичество Поликарпа), что,
во-первых, им не на что было построить церковь, а во-вторых,
они никогда не осмелились бы строить ее у всех на виду; и наконец, если уж у них была бы возможность построить ее, всякому здравомыслящему человеку ясно, что они возвели бы ее
поближе к городу. Но старейшины «Квакер-Сити» не приняли
во внимание наши доводы, за что возмездие и не миновало их.
Немного погодя они убедились, что были введены в заблуждение и сбились с пути, — как оказалось, место, на котором,
по общему мнению, стояла настоящая церковь, находится в самом городе.
Проезжая по улицам, мы видели остатки всех шести
Смирн, которые некогда существовали здесь и либо погибли
в пламени пожаров, либо были разрушены до основания землетрясением. Горы и скалы там и тут в трещинах и расселинах,
360
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]