Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Простаки за границей, или Путь новых паломников
.pdf
Простаки за границей
На узких улицах, точно пчелы в улье, кишат мужчины
и женщины в странных восточных одеждах, а мы пробираемся
меж ними, и наши ослы, понукаемые безжалостными погонщиками, расталкивают толпу. Погонщики часами бегут за ослами и, понукая их криком и тычками, все время заставляют
скакать галопом, и при этом сами никогда не выбиваются
из сил и не отстают. Случалось, осел падал и седок летел через
его голову; поднявшись, он снова садился верхом и поспешал
дальше. Нас кидало то на острые выступы, то на носильщиков
с грузом, то на верблюдов, а главное — на пешеходов, и мы
так были поглощены этими бесконечными столкновениями,
что не успевали смотреть по сторонам. Мы проехали полгорода и половину знаменитой «улицы, так называемой Прямой»,
почти ничего не увидав. Мы едва не вывихнули себе все суставы, бока у нас ныли от бесчисленных тумаков, злость в нас
кипела. Нет, не по вкусу мне дамасский городской транспорт.
Мы направлялись к домам Иуды и Анании. Восемнадцатьдевятнадцать веков назад Савл, родом из Тарса, необычайно
ожесточился против новой секты, называемой христианами;
он ушел из Иерусалима и отправился по стране разыскивать
и уничтожать их. Он шел, «дыша угрозами и убийствами на учеников Господа».
Когда же он шел и приближался к Дамаску, внезапно осиял его свет
с неба.
Он упал на землю и услышал голос, говорящий ему:
Савл! Савл! Что ты гонишь меня…
И когда он узнал, что это Иисус говорит с ним, он задрожал, удивился и сказал:
Господи, что повелишь мне делать?
Ему было велено встать и идти в древний город, где ему
скажут, что делать. А меж тем люди, шедшие с ним, стояли
401
Марк Твен
пораженные ужасом, ибо они слышали таинственный голос, а не видели говорящего. Савл поднялся и тут же понял,
что этот жгучий сверхъестественный свет ослепил его и он
лишился зрения, и они «повели его за руку и привели в Дамаск». Так был он обращен в веру Христову.
Три дня ослепленный Савл лежал в доме Иуды, и все это
время он не ел и не пил.
Один из жителей Дамаска, именем Анания, услышал го-
лос, и сказано ему было:
Встань и пойди на улицу так называемую Прямую и спроси в Иуди-
ном доме тарсянина по имени Савл; он теперь молится.
Анания сперва не хотел идти, потому что он уже прежде слышал о Савле и сомневался, тот ли это «избранный сосуд», который может возвещать имя Господа перед народами.
Однако он повиновался, пошел на улицу «так называемую
Прямую» (как ему удалось найти эту улицу и как он потом
выбрался из нее, остается тайной, которую можно объяснить
разве только тем, что он действовал по вдохновению свыше).
Он отыскал Савла и вернул ему зрение и посвятил его в проповедники; и в этом старом доме, который мы разыскали
на улице, по ошибке названной Прямой, начал он свой путь
бесстрашного миссионера и остался верен ему до конца своих
дней.
Это не был дом того ученика Иисуса, который продал
его за тридцать сребреников. Я объясняю это, чтобы отдать
должное Иуде, человеку совсем иного склада, чем упомянутый мною выше. Это совсем другой человек, и жил он в прекрасном доме. Жаль, что мы знаем о нем так мало.
Изложенные мною сведения предназначаются для людей,
которые не станут читать библейскую историю, если не принудить их к этому какой-нибудь хитростью. Надеюсь, что среди многих сторонников прогресса и образования не найдется
402
Простаки за границей
ни одного, кто будет ставить мне палки в колеса при исполнении этой миссии.
Улица, называемая Прямой, несколько прямее штопора,
но не сравнится в прямизне с радугой. Евангелист Лука не решается утверждать, что эта улица — прямая, но говорит осторожно: «улица так называемая Прямая». Это тонкая ирония;
и по-моему, это единственная шутка во всей Библии. Мы проехали изрядный кусок по улице, так называемой Прямой, потом
спешились и нанесли визит дому Анании. Часть старого дома
несомненно сохранилась — это комната футах в двенадцатипятнадцати под землей, — сразу видно, что его каменная кладка очень древняя. Если во времена апостола Павла Анания
и не жил здесь, то уж непременно жил кто-нибудь другой, а это
не составляет разницы. Я напился воды из Ананиева колодца,
и, как это ни странно, вода оказалась такой свежей, словно его
вырыли только вчера.
Мы отправились дальше, к северной окраине города, чтобы увидеть место, где темной ночью ученики Господа спустили
Павла по ту сторону городской стены, — ибо он так бесстрашно
проповедовал учение Иисуса, что жители Дамаска хотели убить
его, как они сделали бы и сегодня, услышь они те же слова, —
и ему пришлось ради спасения своего бежать в Иерусалим.
Потом мы посетили могилу детей Магометовых и могилу,
в которой будто бы похоронен святой Георгий, убивший дракона, и добрались до пещеры под скалой, в которой скрывался
Павел после своего побега, пока преследователи не перестали
гнаться за ним; а потом нам показали мавзолей, воздвигнутый
в память пяти тысяч христиан, которых турки вырезали в Дамаске в 1861 году. Говорят, по его узким улочкам несколько дней
подряд потоками лилась кровь; мужчин, женщин, детей убивали без разбору, и сотни неубранных трупов валялись по всему
христианскому кварталу; зловоние было ужасное. Все христиане, кто только мог, бежали из города, а магометане не желали
пачкать руки, предавая земле «неверных собак». Жажда кро-
403
Марк Твен
ви обуяла и горных жителей Хермона и Антиливана, и вскоре
еще двадцать пять тысяч христиан были вырезаны, а имущество их разграблено. Как люто ненавидят христиан в Дамаске,
да и по всей Турецкой империи! И как дорого они заплатят
за это, когда Россия вновь наведет на них свои пушки!
На душе становится легче, когда поносишь Англию
и Францию за их старания спасти Оттоманскую империю от гибели, которой она вполне заслужила за минувшее тысячелетие.
Мое самолюбие страдает, когда я вижу, что эти язычники отказываются отведать приготовленной для нас пищи, есть из тарелок, из которых ели мы, или пить из бурдюка, оскверненного прикосновением наших нечестивых уст, не процедив воду
через тряпочку или через губку! Ни один китаец не вызывал
у меня такой неприязни, как эти вырождающиеся турки и арабы, и я надеюсь, что, когда Россия будет готова снова пойти
на них войной, Англия и Франция поймут, что их вмешательство и непристойно и безрассудно.
Жители Дамаска воображают, будто в целом свете нет других таких рек, как их жалкие Авана и Фарфар. Да они и всегда
так думали. В «Четвертой книге царств», в пятой главе, Нееман
сверх меры похваляется ими. Это было три тысячи лет назад.
Он говорит: «Разве Авана и Фарфар, реки дамасские, не лучше
всех вод израильских? Разве я не мог бы омыться в них и очиститься?» Но кое-кто из моих читателей давным-давно забыл,
кто такой Нееман. Нееман — сирийский военачальник. Он был
любимец царя и пользовался большим почетом, «и человек сей
был отличный воин, но прокаженный». Странное совпадение,
что дом, в котором, как нас теперь уверяют, он некогда жил,
отведен под больницу для прокаженных, и больные выставляют
напоказ свои ужасные уродства и ко всякому входящему протягивают руки, выпрашивая бакшиш.
Пока не побываешь в древнем жилище Неемана в Дамаске и не поглядишь на все эти страшные язвы, не поймешь,
как ужасен этот недуг. Искривленные, изуродованные кости,
404
Простаки за границей
огромные наросты на лице и на теле, сгнившие, отваливающиеся суставы — чудовищное зрелище!
Глава XVIII
Холера. — Жара. — Могила Нимрода. — Самые величественные из всех развалин. —
Мы переступаем границу Святой Земли. — Купание в истоках Иордана. —
В погоне за новыми реликвиями. — Кесария Филиппова. — Народ, среди которого
проповедовали апостолы. — Чувствительный конь, боготворимый арабами.
В последние сутки нашего пребывания в Дамаске меня свалил
сильнейший приступ холеры, и поэтому я с полным правом лежал на широком диване и пользовался совершенно законным
отдыхом. Делать мне было нечего, я лишь слушал, как журчит
вода в бассейне, да принимал лекарства, да извергал их обратно. Опасное развлечение, но все же куда более приятное,
чем путешествие по Сирии. К моим услугам было сколько угодно снегу с горы Хермон, и так как он не задерживался у меня
в желудке, ничто не мешало мне есть его — всегда было место
для новой порции снега. Я наслаждался жизнью. В путешествии
по Сирии, как и по всякой другой стране, есть своя прелесть,
а кроме того, для разнообразия можно сломать ногу или заболеть холерой.
Мы выехали из Дамаска в полдень, часа два ехали по равнине, потом ненадолго остановились отдохнуть в тени фиговых деревьев. Кажется, никогда еще не было такой жары —
солнечные стрелы разили землю, точно струи огня, бьющие
из паяльной лампы; казалось, лучи ливнем обрушиваются
на голову и скатываются вниз, точно дождевые потоки с крыши.
Мне чудилось, будто я всем телом ощущаю удары солнечных лучей, — вот один обрушился мне на голову, скатился по плечам,
и вот уже меня настигает другой. Это было ужасно. Пустыня
405
Марк Твен
сверкала и слепила, и глаза мои непрестанно слезились. У моих
спутников были белые зонтики на плотной темно-зеленой подкладке. Это бесценное благо. Я благодарил судьбу, что и у меня
есть такой зонтик; правда, он был запакован и вместе со всем
багажом опередил нас на десять миль. Мне сказали в Бейруте
(есть люди, которые любят пичкать других советами), что надо
быть сумасшедшими, чтобы разъезжать по Сирии без зонтика.
Поэтому я и купил себе зонтик.
Но, по совести, я думаю, что там, где нужно спасаться
от солнца, зонтик только обуза. У арабской фески нет козырька, арабы не пользуются зонтиком и вообще ничем не защищают лицо и глаза и, однако, чувствуют себя на солнце как рыба
в воде. Но никогда в жизни не видел я ничего смешнее нашего маленького каравана — уж очень нелепо выглядели мои
спутники. Ехали они гуськом, шляпы у всех были обмотаны
длиннейшими белыми константинопольскими шарфами, свисающими на спину, все были в зеленых, с боковыми стеклами,
очках, у всех над головой белые зонтики на зеленой подкладке,
у всех без исключения слишком короткие стремена — никудышная кавалькада, другой такой в целом свете не сыщешь;
лошади все до единой движутся тихой рысью, и всадники тянутся друг за дружкой, глядя перед собой неподвижным взглядом
и тяжело дыша; все высоко и не в лад подпрыгивают в седле,
у всех затекли нелепо задранные колени, все машут локтями,
точно петух, готовый закукарекать, и зонтики судорожно подскакивают над головами. Когда видишь средь бела дня это
оскорбляющее глаз зрелище, поневоле спрашиваешь себя, почему боги не обрушили на эту безобразную кавалькаду громы
небесные и не стерли ее с лица земли! Я смотрел и дивился.
Будь моя воля, я бы не допустил, чтобы по моей земле разъезжали подобные караваны.
А когда солнце заходит и путники закрывают зонтики и засовывают их под мышку, картина только меняется,
но не становится от этого менее нелепой.
406
Простаки за границей
Но, быть может, вы не понимаете, какой у нас дикий и несообразный вид. Окажись вы здесь, вы бы это поняли. Здесь вы
все время чувствуете себя так, словно живете этак за тысячу
двести лет до Рождества Христова, или во времена патриархов,
или чуть ближе к нашей эре. Вокруг нас библейские пейзажи,
повсюду уклад жизни времен патриархов, те же люди в тех же
развевающихся одеждах и сандалиях встречаются на вашем
пути, те же нескончаемые вереницы величественных верблюдов проходят мимо, и, как в далекой древности, горы и пустыню
объемлет та же молитвенная торжественность, то же безмолвие, — и вот в эту тишину и покой вторгаются шумливые янки
в зеленых очках, с растопыренными локтями и подпрыгивающими зонтиками! Они здесь столь же к месту, как зеленый
зонтик под мышкой у Даниила, брошенного на съедение львам.
Мой зонтик остался в багаже, зеленые очки тоже —
там они и останутся. Я не стану ими пользоваться. Я проявлю
хоть немного уважения к извечной гармонии, не стану сочетать
несочетаемое. Достаточно неприятно будет получить солнечный удар, но незачем при этом еще выставлять себя на посмешище. Пусть я упаду, но по крайней мере я сохраню человеческий образ.
Часах в четырех езды от Дамаска мы миновали то место, где так внезапно был обращен Савл, и здесь обернулись
назад и глядели на выжженную пустыню; и в последний раз
мельк нул перед нами прекрасный Дамаск в зеленом блистающем уборе. С наступлением ночи для нас раскинули шатры
на краю дрянной арабской деревушки Джонсборо. Разумеется, настоящее ее название Эль и как-то там дальше, но мои
спутники все еще не желали понимать и произносить арабские названия. Говоря, что это самая заурядная деревушка,
я имею в виду, что все сирийские селения в радиусе пятидесяти
миль от Дамаска очень похожи одно на другое, — так похожи,
что обыкновенному смертному не постичь, чем они разнятся между собой. В сирийском селении хижины тесно жмутся
407
Марк Твен
одна к другой, как соты в улье, они все одноэтажные (высотой
в человеческий рост) и квадратные, как ящик из-под галантерейного товара; хижины, включая и плоскую крышу, обмазаны
глиной и кое-как побелены. Одна и та же крыша часто простирается на полдеревни, покрывая множество «улиц», каждая
из которых обычно не шире ярда. Когда в полдень въезжаешь
в такую деревушку, первым делом натыкаешься на унылого
пса, который поднимает голову и безмолвно просит не переехать его, но при этом и не думает посторониться; потом попадается навстречу нагой мальчишка, он протягивает руку и говорит: «Бакшиш!» — он, собственно, не рассчитывает получить
монетку, но этому слову он выучился еще прежде, чем слову
«мама», и теперь это стало неистребимой привычкой; потом
встречаешь женщину, лицо ее закрыто черным покрывалом,
а грудь обнажена; и наконец дети — дети с гноящимися глазами, хилые, всячески изувеченные; и тут же в пыли, прикрытый
грязными лохмотьями, смиренно сидит жалкий калека, чьи
руки и ноги искривлены и скрючены, как виноградная лоза.
Пожалуй, больше никого и не встретишь. Остальные жители
спят или пасут коз на равнинах и на склонах гор. Селение построено на берегу какой-нибудь чахоточной речушки, по берегам разрослась молодая, свежая зелень. А во все стороны
от этого оазиса на многие мили тянутся одни пески и камень,
поросшие кое-где серыми метелками, похожими на полынь.
Зрелища более печального, чем сирийское селение, даже и вообразить невозможно, и окрестности его как нельзя более подходят к нему.
Я бы не стал вдаваться в подробное описание сирийских
селений, если бы не то обстоятельство, что Нимрод, сильный
зверолов, прославленный в Священном Писании, похоронен
в Джонсборо, и я хотел бы, чтобы читатели знали это место.
Его могилу, как и могилу Гомера, показывают в самых разных
местах, но только здесь покоится подлинный, неподдельный
прах Нимрода.
408
Простаки за границей
Больше четырех тысяч лет назад, когда племена, первоначально населявшие этот край, были рассеяны по всей земле,
Нимрод со многими спутниками ушел миль за четыреста и поселился на том месте, где потом вырос великий город Вавилон.
Нимрод построил этот город. Это он начал возводить знаменитую Вавилонскую башню, но ему не дано было ее достроить. Он возвел восемь ярусов, два из которых стоят и по сей
день, — гигантская кирпичная кладка, рассевшаяся посредине от земле трясений, опаленная и наполовину расплавленная
молниями разгневанного бога. Огромные развалины долго
еще будут стоять как немой укор немощным строителям новых поколений. Они достались совам и львам, а старик Нимрод
лежит всеми забытый в этой жалкой деревушке, вдали от мест,
где он начал осуществлять свою грандиозную затею.
Ранним утром мы снялись с лагеря в Джонсборо. Мы ехали, ехали, ехали, томимые голодом и жаждой, и казалось, не будет конца этому пути по опаленной зноем пустыне и скалистым
горам. Очень скоро в наших бурдюках не осталось ни капли
воды. В полдень мы сделали привал неподалеку от жалкого
арабского городишки Эль-Юба-Дам, примостившегося на склоне горы, но драгоман сказал, что, если мы спросим здесь воды,
все племя нападет на нас, ибо здешние жители не любят христиан. Пришлось ехать дальше. Спустя два часа мы добрались
до подножия одиноко стоявшей высокой горы, увенчанной
разрушенным замком Баниас; насколько нам известно, это самые величественные на свете развалины такого рода. Замок
занимает тысячу футов в длину и двести в ширину, и каменная
кладка его необыкновенно симметрична и притом невероятно массивна. Внушительные башни и бастионы поднимаются
на тридцать футов, а прежде высота их достигала шестидесяти.
Разбитые башенки, которые возвышаются над остроконечной
горной вершиной среди дубовых и оливковых рощ, необычайно живописны. Замок этот столь древен, что никому не ведомо,
когда он построен и кем. Он совершенно неприступен, лишь
409
Марк Твен
в одном месте горная тропа вьется среди огромных камней
и взбирается вверх к старому подъемному мосту. За многие
сотни лет, пока замок был обитаем и охранялся силой оружия,
лошадиные копыта пробили в скалах ямки глубиной в шесть
дюймов. Три часа бродили мы по залам, склепам, подземным
темницам этой крепости, и ноги наши ступали там, где звенели
кованые каблуки многих и многих крестоносцев и где задолго
до них шагали герои Финикии.
Нам казалось, что даже землетрясению не поколебать
этих могучих каменных стен; какие же силы могли превратить
Баниас в развалины? Но немного погодя мы нашли разрушителя, и удивление наше возросло стократ. Семена залетели в расщелины массивных стен, проросли, нежные, тоненькие ростки
окрепли, они росли и росли, и под неуловимым, но упрямым
напором каменные глыбы раздались, и гигантское сооружение, которое устояло даже против землетрясений, теперь непоправимо разрушается. Узловатые, корявые деревья поднялись
из всех щелей и украсили и затенили серые зубчатые стены
буйной листвой.
С древних башен мы смотрели вниз, на широко раскинувшуюся зеленую равнину, поблескивающую озерками и ручьями, из которых берет начало священная река Иордан. После
бесконечной пустыни картина эта радовала глаз.
Вечерело, и мы стали спускаться с горы через библейские
дубравы Васана (тут мы наконец перешли границу и впервые
ступили на вожделенную Святую Землю) и у самого ее подножья вошли в отвратительную деревушку Баниас на краю широкой долины и расположились лагерем в большой оливковой
роще у пенящегося потока, берега которого окаймляли фиги,
гранаты и олеандры в пышном зеленом уборе. Если бы не близость деревушки, тут был бы настоящий рай.
Когда добираешься до привала измученный жарой и весь
в пыли, больше всего на свете жаждешь искупаться. Мы поднялись по ручью и ярдах в трехстах от шатров, там, где он
410
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]