Простаки за границей, или Путь новых паломников

часов труда для измученных животных по сравнению с опас­ностью, грозившей душам наших праведников! В обществе людей, до такой степени приверженных религии, не слишком приятно путешествовать и мудрено укрепиться в вере. Мы го­ворили им, что Спаситель, который жалел всякую бессловесную тварь и учил, что вола следует вытащить из трясины даже в день субботний, не одобрил бы этот ненужный и непосильный пере­ход. Мы говорили, что наше путешествие утомительно, в такой палящий зной оно просто опасно даже при обычных переходах, а если мы будем упорствовать и не посчитаемся со своими сила­ми, некоторые из нас могут пасть жертвой местной лихорадки. Но паломники оставались непреклонны — они должны спешить во что бы то ни стало. Пусть умирают люди и лошади, но на бу­дущей неделе они должны ступить на священную землю, не за­пятнав себя нарушением субботы. Итак, они готовы были погре­шить против духа религиозного закона, лишь бы не нарушить его буквы. Не стоило труда объяснять им, что «буква убивает». Люди, о которых я сейчас говорю, мои друзья, я питаю к ним самые теплые чувства, они честные граждане, вполне почтен­ные и добропорядочные, но, мне кажется, они неправильно по­нимают христианское учение. Они беспощадно осуждают наши недостатки и каждый вечер собирают нас и читают нам главы из Нового Завета, который весь проникнут кротостью, мило­сердием и состраданием, а назавтра они с утра садятся в седло и не слезают с него до поздней ночи, то взбираясь на вершины здешних суровых гор, то спускаясь в долины. Разве усталая, за­мученная, полудохлая кляча заслуживает, чтобы к ней отнес­лись с евангельской кротостью, милосердием и сострадани­ем? Вздор! Это все относится к человеку, которого Бог создал по свое му образу и подобию, а не к бессловесной твари. Мое ува­жение к нашим исполненным праведности паломникам столь велико, что не разрешает мне вмешиваться, но если бы не они, а любой другой из наших спутников позволил себе хоть раз по­гнать лошадь на такие крутые горы, я бы не спустил ему этого.

Снялись с лагеря в семь утра, был тяжкий переход по Зебданской долине и крутым горам; лошади хромают, а этот араб, накликающий на нас всякие беды, который громче всех поет и везет мехи с водой, конечно и сейчас уехал за сто миль вперед, и нам нечем утолить жаж­ду, — неужели он никогда не сломит себе шею? Прелестный ручеек в глубокой расселине, по берегам пышно разрослись гранаты, фиги, оливы, айва; часовой привал в полдень у Фигии — источника знаме­нитой Валаамовой ослицы, он второй по величине в Сирии, вода ледя-

ная, как в Сибири; в путеводителях не сказано, что Валаамова ослица пила здесь, — наверно, кто-нибудь подшутил над паломниками. Мы с Джеком окунулись и тотчас выскочили как ошпаренные: вода ледя­ная. Это главный источник, питающий реку Авана, он впадает в нее всего в полумиле отсюда. Место красивое, повсюду исполинские де­ревья, так здесь тенисто, прохладно, если бы только достало сил не ус­нуть; широкий поток стремительно вырывается прямо из-под горы, над ним древние развалины; история их никому не ведома, предпо­лагают, что некогда здесь поклонялись божеству источника, или Вала­амовой ослице, или еще кому-нибудь. У источника гнездится жалкий сброд; отрепья, грязь, впалые щеки, болезненная бледность, язвы, костлявые тела, тупое страдание в глазах, весь вид этих несчастных — красноречивое свидетельство неутолимого голода. Как накидывались они на кость, как грызли хлеб, который мы давали им! Они обступают тебя и жадно глядят тебе в рот и, сами того не замечая, поминутно глотают слюну, словно бы это им, а не тебе достался драгоценный кусок… Скорее в путь! В этой многострадальной стране я уже никог­да не смогу есть в свое удовольствие. Подумать только, что еще три недели придется есть по три раза в день на глазах у голодных лю­дей, — это хуже, чем весь день ехать верхом под палящим солнцем. Среди этих несчастных шестнадцать детей в возрасте от года до шести лет, ноги у них тонкие, как палочки. Уехали от источника в час дня (чтобы повидать его, нам пришлось пробыть в пути лишних два часа) и добрались до скалы, с которой Магомет смотрел на Дамаск, как раз вовремя, чтобы успеть насладиться видом. Устали ли мы? Спроси у ве­тра, что вдали по морю носит корабли!

На смену ослепительному дню пришли сумерки, а мы стояли и глядели вниз, на прославленную на весь мир картину. Сотни раз читал я о том, как еще простым погонщиком вер­блюдов Магомет пришел сюда и, впервые увидав Дамаск, ска­зал слова, ставшие потом знаменитыми. Человеку дано войти только в один рай, сказал он, так лучше я войду в рай небесный. И он сел тут и любовался земным раем — Дамаском, и потом пошел прочь, не вступив в его врата. И на этом месте воздвигли башню.

Дамаск. Вот уже четыре тысячи лет, как он упоминается и вос­хваляется в письменных памятниках всех веков. Для Дамаска годы подобны мгновениям, десятилетия быстротечны и мимо­летны. Он измеряет время не днями, не месяцами, не годами, но империями, которые возвышались, процветали и рушились у него на глазах. Он из когорты бессмертных. Он видел рожде­ние Бааль бека, и Фив, и Эфеса. На его глазах эти селения пре­вращались в могущественные города и поражали мир своим великолепием, и он дожил до дней, когда они опустели и обез­людели и стали приютом одних лишь сов и летучих мышей. Он видел, как возникло царство Израиля и как оно было уничто­жено. Он видел, как возвысилась, две тысячи лет процветала, а потом погибла Греция. Уже в старости он видел, как построи­ли Рим, видел, как он затмил своей мощью весь мир, видел его гибель. Несколько столетий могущества и блеска Генуи и Ве­неции для старого степенного Дамаска были лишь короткой вспышкой, едва достойной воспоминания. Дамаск был воздвиг­нут в незапамятные времена, и он жив по сей день. Он глядел на обломки сотен империй, и он переживет еще сотни. Хотя другую столицу зовут так, но старый Дамаск должен по праву называться вечным городом.

Не могу утверждать, но боюсь, что из этого бассейна меж двух комнат берут воду для питья; я не думал об этом, пока не окунул свою опаленную солнцем голову в прохладные глубины. И тут-то меня осенило, и, как ни сладостна была ван­на, я пожалел, что принял ее, и готов был пойти повиниться перед хозяином. Но в эту минуту вбежал мелкозавитой, благо­ухающий пудель и игриво тяпнул меня за икру; я тут же кинул