Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Простаки за границей, или Путь новых паломников
.pdf
Простаки за границей
адрес его величеству и вручить его кому-нибудь из адъютантов, а уж тот в надлежащую минуту поднесет этот адрес императору. Итак, пяти джентльменам было поручено подготовить сей документ, остальные пятьдесят с бледными улыбками
бродили по кораблю — репетировали. Весь следующий день
у всех у нас был такой вид, словно мы на похоронах, где все
огорчены чьей-то смертью, но рады, что это уже позади; где все
улыбаются — и, однако, убиты горем.
Особый комитет съехал на берег и нанес визит его превосходительству генерал-губернатору, дабы узнать нашу судьбу. Три
часа нетерпеливого ожидания и неизвестности, и вот они вернулись и сообщили, что император примет нас завтра в полдень,
пришлет за нами экипажи и самолично выслушает адрес. Кроме того, мы получили приглашение посетить дворец великого
князя Михаила. Каждому было ясно, что нам дают понять, сколь
искренни дружеские чувства России к Америке, если уж даже
частных лиц удостаивают такого любезного приема.
Мы проехали в экипажах три мили и в назначенный час
собрались в прекрасном саду, перед императорским дворцом.
Мы стали в круг под деревьями у самых дверей, ибо в доме
не было ни одной комнаты, где можно было бы без труда разместить больше полусотни человек; через несколько минут
появился император с семейством; раскланиваясь и улыбаясь,
они вошли в наш круг. С ними вышло несколько первых сановников империи, но не в парадных мундирах. Каждый поклон
его величество сопровождал радушными словами. Я воспроизведу его слова. В них чувствуется характер, русский характер:
сама любезность, и притом неподдельная. Француз любезен,
но зачастую это лишь официальная любезность. Любезность
русского идет от сердца, это чувствуется и в словах и в тоне, —
поэтому веришь, что она искренна. Как я уже сказал, царь перемежал свои слова поклонами.
— Доброе утро… Очень рад… Весьма приятно… Истинное удовольствие… Счастлив видеть вас у себя!
341
Марк Твен
Все сняли шляпы, и консул заставил царя выслушать наш
адрес. Он стерпел это не поморщившись, затем взял нашу нескладную бумагу и передал ее одному из высших офицеров
для отправки ее в архив, а может быть и в печку. Он поблагодарил нас за адрес и сказал, что ему очень приятно познакомиться
с нами, особенно потому, что Россию и Соединенные Штаты
связывают узы дружбы. Императрица сказала, что в России любят американцев, и она надеется, что в Америке тоже любят
русских. Вот и все речи, какие были тут произнесены, и я рекомендую их как образец краткости и простоты всем начальникам полиции, когда они награждают полисменов золотыми
часами. Потом императрица запросто (для императрицы) беседовала с дамами; несколько джентльменов затеяли довольно
бессвязный разговор с императором; князья и графы, адмиралы и фрейлины непринужденно болтали то с одним, то с другим
из нас, а кто хотел, тот выступал вперед и заговаривал с маленькой скромной великой княжной Марией, царской дочерью.
Ей четырнадцать лет, она светловолоса, голубоглаза, застенчива и миловидна. Говорили все по-английски.
На императоре была фуражка, сюртук, панталоны — все
из какой-то гладкой белой материи, бумажной или полотняной, без всяких драгоценностей, без орденов и регалий. Трудно
представить себе костюм, менее бросающийся в глаза. Император высок, худощав, выражение лица у него решительное, однако очень приятное. Нетрудно заметить, что он человек добрый
и отзывчивый. Когда он снимает фуражку, в лице его появляется какое-то особенное благородство. В его глазах нет и следа
той хитрости, которую все мы заметили у Луи-Наполеона.
На императрице и великой княжне были простые фуляровые платья (а может быть, и из шелкового фуляра — я в этом
не разбираюсь) в голубую крапинку и с голубой отделкой;
на обеих — широкие голубые пояса, белые воротнички, скромные муслиновые бантики у горла; соломенные шляпы с низкими тульями, отделанные голубым бархатом, небольшие
342
Простаки за границей
зонтики и телесного цвета перчатки. На великой княжне —
туфли без каблуков. Об этом мне сказала одна из наших дам,
сам я не заметил, так как не смотрел на ее туфли. Я с удовольствием увидел, что волосы у нее свои, а не накладные, заплетены в тугие косы и уложены на затылке, а не падают беспорядочной гривой, которую принято называть «водопадом»
и которая так же похожа на водопад, как окорок на Ниагару.
Глядя на доброе лицо императора и на его дочь, чьи глаза излучали такую кротость, я подумал о том, какое огромное усилие
над собою пришлось бы, верно, сделать царю, чтобы обречь
какого-нибудь преступника на тяготы ссылки в ледяную Сибирь, если бы эта девочка вступилась за него. Всякий раз, когда их взгляды встречались, я все больше убеждался, что стоит
ей, такой застенчивой и робкой, захотеть, и она может забрать
над ним огромную власть. Сколько раз ей представляется случай управлять самодержцем всея Руси, каждое слово которого
закон для семидесяти миллионов человек! Она просто девочка,
я видел таких сотни, но никогда еще ни одна из них не вызывала во мне такого жадного интереса. В наших скучных буднях
новые, непривычные ощущения — редкость, но на сей раз мне
посчастливилось. Все здесь вызывало мысли и чувства, в которых ничто еще не поблекло, ничто не приелось. Право же,
странно, более чем странно сознавать, что вот стоит под деревьями человек, окруженный кучкой мужчин и женщин, и запросто болтает с ними, человек как человек, — а ведь по одному
его слову корабли пойдут бороздить морскую гладь, по равнинам помчатся поезда, от деревни к деревне поскачут курьеры,
сотни телеграфов разнесут его слова во все уголки огромной
империи, которая раскинулась на одной седьмой части земного шара, и несметное множество людей кинется исполнять его
приказ. У меня даже было смутное желание получше разглядеть
его руки, чтобы убедиться, что он, как все мы, из плоти и крови.
Вот он передо мной — человек, который может творить такие
чудеса, — и однако, если я захочу, я могу сбить его с ног. Дело
343
Марк Твен
простое, и все же явно ни с чем не сообразное, — все равно
что опрокинуть гору или стереть с лица земли целый континент. Подверни он ногу, и телеграф понесет эту весть над горами и долами, над необитаемыми пустынями, по дну морскому,
и десять тысяч газет раззвонят об этом по всему свету; заболей
он тяжело — и не успеет еще заняться новый день, а во всех
странах уже будут знать об этом; упади он сейчас бездыханный — и от его падения закачаются троны полумира! Если бы
я мог украсть его сюртук, я не колебался бы ни секунды. Когда
я встречаю подобного человека, мне всегда хочется унести
что-нибудь на память о нем.
Мы уже привыкли, что дворцы нам показывает какойнибудь ливрейный лакей, весь в бархате и галунах, и требует
за это франк, но, побеседовав снами полчаса, император всероссийский и его семейство сами провели нас по своей резиденции. Они ничего не спросили за вход. По-видимому, им доставляло удовольствие показывать нам свои покои.
Полчаса мы бродили по дворцу, восхищаясь уютными
покоями и богатой, но совсем не парадной обстановкой; и наконец царская фамилия сердечно распрощалась с нами и отправилась считать серебряные ложки.
Мы получили приглашение посетить расположенный
по соседству дворец цесаревича, наследника русского престола.
Сам он был в отъезде, но князья, графини, графы — так же
непринужденно, как император в своем дворце, — показали
нам его апартаменты, ни на минуту не прерывая оживленной
беседы.
Шел второй час. Великий князь Михаил еще прежде пригласил нас в свой дворец, находящийся в миле от царского,
и мы отправились туда. Дорога отняла у нас всего двадцать
минут. Здесь прелестно. Красивый дворец со всех сторон обступают могучие деревья старого парка, раскинувшегося среди живописных утесов и холмов; отсюда открывается широкий
вид на покрытое рябью море. По всему парку в укромных те-
344
Простаки за границей
нистых уголках расставлены простые каменные скамьи; тут
и там струят ся прозрачные ручейки, а озерца с поросшими шелковистой травой берегами так и манят к себе; сквозь просветы
в густой листве сверкают и блещут прохладные фонтаны, —
они устроены так искусно, что бьют, кажется, прямо из стволов могучих деревьев; миниатюрные мраморные храмы глядят
вниз с серых древних утесов; из воздушных беседок открывается широкий вид на окрестности и на морской простор. Дворец
построен в стиле лучших образцов греческой архитектуры, великолепная колоннада охватывает внутренний двор, обсаженный редкостными благоухающими цветами, а посредине бьет
фонтан — он освежает жаркий летний воздух и, может быть,
разводит комаров, а пожалуй, что и нет.
Великий князь с супругой вышли нам навстречу, и церемониал представления был так же прост, как у императора.
Через несколько минут беседа снова потекла как по маслу.
На веранде появилась императрица, а великая княжна вошла
в толпу гостей. Они приехали сюда раньше нас. Еще через
несколько минут прибыл верхом и сам император. Это было
очень приятно. Вы вполне оцените такое внимание, если вам
случалось бывать в гостях у монархов и чувствовать, что вы, пожалуй, успели надоесть хозяину, — впрочем, я полагаю, столь
высокие особы не стесняясь отделаются от вас, когда вы им
больше не будете нужны.
Великий князь Михаил — третий по старшинству брат императора, ему лет тридцать семь, и у него такая царственная
наружность, как ни у кого в России. Ростом он выше самого
императора, прямизною стана настоящий индеец, а осанкой
напоминает одного из тех гордых рыцарей, что знакомы нам
по романам о Крестовых походах. По виду это человек великодушный — он в два счета столкнет в реку своего врага, но тут же
и сам прыгнет за ним и, рискуя жизнью, выудит его на берег.
Судя по рассказам, он смел и у него благородная натура. Он,
видно, хотел показать нам, что американцы — желанные гости
345
Марк Твен
русской императорской семьи, ибо всю дорогу от Ялты до царского дворца он сопровождал нас верхом, выслал вперед своих
адъютантов, приказав им позаботиться, чтобы ничто не помешало нашему проезду, и всякий раз, когда в том была надобность, спешил предложить свою помощь. Мы обращались
с ним запросто, так как еще не знали, кто он такой. Теперь мы
узнали его, оценили и его дружеское расположение и оказанное нам покровительство, чего мы, без сомнения, не дождались бы ни от одного великого князя в целом свете. Он мог
послать с нами любого из своих бесчисленных приближенных,
но предпочел взять этот труд на себя.
На великом князе был красивый яркий мундир казачьего офицера, на великой княгине — белое платье из альпака,
отделанное черной зубчатой тесьмой, и серая шляпка с серым
пером. Она молода и миловидна, скромна и без претензий,
и притом обаятельно любезна.
Нас провели по всему дому, потом в сопровождении титулованных особ мы обошли весь парк и наконец, около половины
третьего, вернулись во дворец завтракать. У них это называется
завтраком, но по-нашему — это холодная закуска. Нам подали
вино двух сортов, чай, хлеб, сыр, холодное мясо, и все это сервировали на столах посреди гостиной и на верандах — всюду, где
было удобно. Трапеза прошла без всяких церемоний. Это было
нечто вроде пикника. Я еще раньше слыхал, что нас собираются
угощать завтраком, но Блюхер уверял меня, что это сын Бэйкера надоумил его императорское высочество. Едва ли, хотя это
очень на него похоже. По милости Бэйкера-младшего все мы
на корабле живем под страхом голодной смерти: он вечно голоден. Говорят, он ходит по каютам в отсутствие хозяев и пожирает
все мыло. Говорят, он ест даже паклю. Говорят, в часы досуга он
не брезгует ничем, но всему предпочитает паклю. За обедом он
обходится без пакли, но на закуску или когда он ничем не занят — только подавай. Разговаривать с ним неприятно, его дыхание отдает горечью, и на зубах налип вар. Мальчишка, конечно,
346
Простаки за границей
мог попросить, чтобы нас покормили завтраком, но я все-таки
надеюсь, что он этого не делал. Как бы там ни было, все сошло
гладко. Высокородный хозяин переходил от группы к группе, помогал расправляться с угощением и не давал угаснуть беседе,
а великая княгиня поддерживала разговор с теми, кто устроился
на веранде или, насытившись, покидал гостиную.
Княжеский чай был отменно хорош. В него выжимали
лимон или подливали ледяного молока — кому как нравилось.
С лимоном вкуснее. Чай привозят из Китая сушей, морское путешествие ему вредно.
Когда пришло время уходить, мы распрощались с нашими
высокопоставленными хозяевами, и они, счастливые и довольные, отправились пересчитывать свои серебряные ложки.
Мы провели в гостях у царских особ добрых полдня
и чувствовали себя все время так же легко и непринужденно,
как на нашем корабле. А я-то был уверен, что в императорском дворце разгуляешься не больше, чем в лоне Авраамовом.
Я думал, что императоры люди страшные. Я думал, они только
и делают, что восседают на тронах, увенчанные великолепными коронами, в красных бархатных халатах с нашитыми на них
горностаевыми хвостиками, и хмурым взглядом озирают своих
приближенных и подданных и посылают на казнь великих князей и княгинь. Однако, когда мне посчастливилось проникнуть
за кулисы и посмотреть на них дома, в кругу семьи, оказалось,
что они до удивления похожи на простых смертных. Дома они
куда приятнее, чем во время пышных приемов. Одеваться и вести себя, как все, для них так же естественно, как для любого
из нас положить себе в карман карандаш, который мы на минутку взяли у приятеля. Но отныне я уже не смогу верить в сверкающих мишурой театральных королей. И это очень прискорбно.
Бывало, при их появлении я так восхищался. Но теперь я лишь
отвернусь печально и промолвлю:
— Нет, не то… не те это короли, в обществе которых
я привык вращаться.
347
Марк Твен
Когда, напыщенные и важные, они будут шествовать
по сцене в сверкающих алмазами коронах и в пышных одеждах, я вынужден буду заметить, что все монархи, с которыми
я знаком, носили самое обыкновенное платье и не шествовали,
а ходили. А когда они появятся на сцене, со всех сторон окруженные телохранителями-статистами в шлемах и жестяных
нагрудниках, моя святая обязанность будет довести до сведения невежд, — и я с удовольствием сделаю это, — что ни возле
моих знакомых коронованных особ, ни в их домах я никогда
не видел солдат.
Могут подумать, что мы слишком засиделись в гостях
или вообще вели себя неподобающим образом, но ничего
такого не произошло. Все чувствовали ответственность, возложенную на нас этой необычной миссией, — ведь мы представляли не правительство Америки, а ее народ, — поэтому
каждый изо всех сил старался как можно лучше исполнить
этот высокий долг.
Со своей стороны царская фамилия несомненно считала,
что, принимая нас, она может выказать свое отношение к народу Америки куда лучше, чем если бы осыпала любезностями
целый взвод полномочных послов; и потому они со всем вниманием отнеслись к этому приему, который должен был знаменовать их доброе расположение и дружеские чувства к нашей
стране. И мы так и поняли их приветливость, поняли, что она
адресована не лично нам. Но не скрою, каждый из нас был исполнен гордости оттого, что его принимают как представителя
нации; и без сомнения, каждый гордился своей страной, гражданам которой здесь оказывают столь радушный прием.
С тех самых пор, как мы бросили якорь в Ялте, наш поэт
вынужден был наложить печать молчания на уста свои. Сперва, когда стало известно, что нас примет русский император,
его красноречие забило фонтаном, и он круглые сутки обрушивал на нас несусветный вздор. Если раньше мы тревожились,
не зная, как держаться и что делать с собой, то тут нами овла-
348
Простаки за границей
дела иная тревога: что делать с нашим поэтом. В конце концов
мы решили эту задачу. Мы предложили ему выбор: либо он
поклянется страшной клятвой, что не произнесет ни единой
строчки своих стихов, пока мы находимся в царских владениях,
либо останется под стражей на борту, пока мы не вернемся
в Константинополь. Он долго не хотел примириться с этим,
но наконец сдался. Мы вздохнули с облегчением. Быть может,
свирепый читатель захочет познакомиться с образчиком его
творчества? Я никого не хочу обидеть этим эпитетом. Я употребил его лишь потому, что обращение «благосклонный читатель» давно приелось и любая замена, по-моему, будет приятным разно образием.
Помилуй и сохрани нас и последи засим,
Чтоб сладко мы ели и пили по дороге в Иерусалим.
Человек ведь предполагает, и так тому быть как раз,
А время ждать не станет никого — и даже нас.
Море весь день было непривычно бурное. Однако это
не помешало нам приятно провести время. Посетители наводнили наш корабль. Приехал генерал-губернатор, и мы салютовали ему девятью выстрелами. Он явился в сопровождении своего семейства. По пути его следования — от кареты
до мола — расстелили ковры, хотя я уже видел, что, когда он
был не при исполнении служебных обязанностей, он прекрасно обходился без всяких ковров. Быть может, подумал было я,
он навел на свои башмаки какой-нибудь сверхъестественный
глянец и хочет во что бы то ни стало сохранить его? Но я смотрел с пристрастием и не заметил, чтобы они сияли больше
обычного. А может быть, в прошлый раз он просто позабыл захватить с собой ковер, во всяком случае он обошелся без него.
Генерал-губернатор чрезвычайно приятный старый джентльмен; он всем нам понравился, особенно Блюхеру. Когда он прощался с нами, Блюхер просил его снова побывать у нас и непременно прихватить с собой ковер.
349
Марк Твен
К нам приехал и князь Долгорукий с двумя высшими офицерами флота, которых мы видели вчера на приеме. Поначалу
я был с ними довольно холоден, ибо, раз уж я бываю у императоров, мне не пристало держаться чересчур фамильярно
с людьми, о которых я знаю только понаслышке и с чьим нравственным обликом и положением в обществе не имею возможности досконально ознакомиться. Итак, на первых порах я счел
за благо быть посдержаннее. Князья, графы, адмиралы — все
это очень хорошо, сказал я себе, но ведь они не то, что императоры, а разборчивость в знакомствах никогда не помешает.
Приехал и барон Врангель. Одно время он был русским
послом в Вашингтоне. Я рассказал ему о своем дядюшке, который в прошлом году упал в шахту и переломился пополам.
Это чистейшая выдумка, но я не мог позволить себе только
из-за недостатка изобретательности спасовать перед первым
встречным, который на манер Мюнхгаузена будет хвастаться
передо мной своими поразительными приключениями. Барон
очень приятный человек и, по слухам, пользуется величайшим
доверием и уважением императора.
Среди гостей был и барон Унгерн-Штернберг, шумный
старый вельможа, душа нараспашку. Это деятельный, предприимчивый человек, сын своего времени. Он главный директор русских железных дорог — в некотором роде железнодорожный король. Благодаря его энергии Россия в этой области достигла прогресса. Он много путешествовал по Америке. Говорит, что очень успешно использует на своих дорогах
труд каторжников. Они работают хорошо, ведут себя тихо
и мирно. Теперь у него работают около десяти тысяч каторжников. Я воспринял это как новый вызов моей находчивости
и не ударил лицом в грязь. Я сказал, что в Америке на железных дорогах работают восемьдесят тысяч каторжников —
все приговоренные к смертной казни за убийство с заранее
обдуманным намерением. И пришлось ему прикусить язык.
Нас посетил и генерал Тотлебен (знаменитый защитник осаж-
350
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]