Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Простаки за границей, или Путь новых паломников
.pdf
Простаки за границей
к священным памятникам старины, и куда бы они ни пришли,
они все разрушают и ничего не щадят.
Иосиф стал человеком богатым, почитаемым, могущественным, «начальствующим над всей землею Египетской»,
как говорится в Библии. Иосиф был настоящим царем в Египте, он был силой и мозгом монархии, хотя титул и оставался
за фараоном. Иосиф один из подлинно великих мужей Ветхого
Завета. И он был самый благородный и самый мужественный
из всех, кроме разве Исава. Почему не сказать доброго слова
об этом царственном бедуине? Одно только можно поставить
ему в вину — он был неудачник. Почему все должны безмерно
восхвалять Иосифа за великодушие и щедрость к его жестоким
братьям и кидать лишь жалкую кость похвалы Исаву за его куда
большее великодушие к ограбившему его брату?
Воспользовавшись тем, что Исав отчаянно проголодался,
Иаков украл у него первородство и великую честь и уважение, которые принадлежали тому по праву; обманом и вероломством он украл у Исава отцовское благословение; по его
вине Исав стал чужим в отчем доме и ушел бродить по свету.
Но спустя двадцать лет Иаков повстречал Исава и, дрожа
от страха, пал к его ногам и жалобно умолял брата избавить
его от заслуженного наказания. И как же поступил этот великолепный дикарь? Он кинулся на шею Иакова и обнял его!
И когда Иаков, который не способен был понять благородную
душу, все еще полный страха и сомнений, «дабы приобрести
благоволение в очах господина моего», хотел подкупить Исава,
отдав ему в дар свое стадо, что ответил этот великодушный
сын пустыни?
«У меня много, брат мой, пусть будет твое у тебя!»
Когда они встретились, Иаков был богат, любим женами
и детьми и путешествовал с помпой, окруженный слугами,
многочисленными стадами и караванами верблюдов, а Исав
так и остался бездомным изгнанником, каким он стал по милости брата.
431
Марк Твен
Прошло тринадцать лет, полных чудес, и братья, которые
продали Иосифа, голодные и униженные, пришли чужаками
в чужую землю купить «немного пищи», а когда их обвинили в краже и призвали во дворец, они узнали в его владельце
Иосифа; братья были полны страха: они нищие, а он владыка
могущественной империи! Найдется ли на свете человек, который не воспользовался бы таким подходящим случаем сделать
широкий жест? Кто же больше достоин восхищения — изгнанник Исав, простивший процветающего Иакова, или же Иосиф,
простивший дрожащих оборванцев, удачному злодейству которых он обязан был своим высоким саном?
Перед тем как подойти ко рву Иосифа, мы взобрались
на гору, и, не заслоненная ни деревцем, ни кустиком, нам открылась картина, увидеть которую мечтают миллионы верующих во всех концах мира и готовы отдать за это половину всего,
что имеют, — в нескольких милях впереди лежало священное
море Галилейское!
Вот почему мы не стали мешкать у рва Иосифа. Мы отдохнули сами и дали отдых лошадям и несколько минут наслаждались благословенной тенью древних строений. Вода
у нас вся вышла, и два хмурых араба, которые слонялись неподалеку со своими длинными ружьями, сказали, что ни у них,
ни где-либо поблизости воды нет. Они знали, что немного солоноватой воды есть во рву, но слишком чтили это священное
место, служившее темницей их предку, и не желали, чтобы
из него пили христианские собаки. Но Фергюсон связал несколько тряпок и носовых платков и сделал из них веревку, достаточную для того, чтобы можно было кувшином зачерпнуть
воды, и мы напились и поехали дальше и вскоре спешились
на тех берегах, которые стали священными, ибо по ним ступала
нога Спасителя.
В полдень мы искупались в море Галилейском — истинное благо в этом пекле — и потом позавтракали под старым
одичавшим фиговым деревом у источника Эйн-э-Тин, в сотне
432
Простаки за границей
ярдов от развалин Капернаума. Любой ручеек, журчащий
меж скал и песков, в этом краю нарекают высоким званием
источника, и людей, живущих на берегах Гудзона, Великих
озер и Миссисипи, охватывает безмерный восторг, едва они
завидят эти «источники», и они пускают в ход все свое умение
и мастерство, чтобы излить свою хвалу на бумагу. Если бы собрать воедино все стихи и весь вздор, посвященный здешним
источникам и окрестным пейзажам, получился бы солидный
том — неоценимая растопка для печи.
Наши энтузиасты паломники, которые себя не помнили от радости с тех пор, как ступили на священную землю,
во время завтрака только и могли бормотать какие-то несвязные слова, кусок не лез им в горло — так им не терпелось
самолично пуститься в плавание по морю, которое носило
на своих волнах лодки апостолов. С каждой минутой нетерпение их росло, и наконец меня стал одолевать страх: я опасался, что они, пожалуй, храбро махнут рукой на благоразумие
и осмотрительность и закупят целый флот, вместо того чтобы
нанять одну посудину на час, как делают все рассудительные
люди. Я трепетал при одной мысли о том, как эта затея опустошит наши кошельки. Видя, с каким пылом люди средних лет
готовы предаться неразумной прихоти, прельстившей их своей новизной, я не мог не думать о печальных последствиях.
И однако удивляться тут было нечего. С самого младенчества
этих людей учили чтить, даже боготворить святые места, которые предстали ныне их счастливым взорам. Долгие, долгие
годы эта картина мерещилась им среди бела дня и являлась им
по ночам во сне. Стоять здесь, видеть все это своими глазами,
плыть по этим священным водам, лобызать благословенную
землю, простершуюся вокруг, — они лелеяли эту мечту, а годы
уходили один за другим и оставляли неизгладимые следы
на их лицах и иней в волосах. Дабы увидеть эту землю, плыть
по этим волнам, они покинули дом и близких и проехали многие тысячи миль, и трудности и лишения не остановили их.
433
Марк Твен
Удивительно ли, что убогий свет будничного благоразумия
померк перед ослепительным сиянием их осуществленной
мечты? Пусть сорят миллионами, решил я, кто думает о деньгах в такую минуту!
В таком настроении я поспешил вдогонку за нашими нетерпеливыми паломниками и, стоя на берегу озера, вместе
с ними стал изо всех сил кричать и махать шляпой, чтобы привлечь внимание проходившего мимо «корабля». Наши старания
увенчались успехом. Труженики моря повернули и пристали
к берегу. По всем лицам разлилась радость.
— Сколько?.. Фергюсон, спроси его — сколько?.. Сколько
за всех — нас восемь и ты… до Вифсаиды и вон туда к устью
Иордана, и до того места, с которого свиньи кинулись в море…
скорее… И мы хотим проплыть вдоль всех берегов, всех!..
На весь день!.. Я готов целый год плавать по этим водам!.. И скажи, что мы остановимся в Магдале и высадимся в Тиве риаде!
Сколько он хочет? Да все равно… сколько бы ни спросил… скажи, за ценой дело не станет! («Так и знал», — подумал я.)
Фергюсон (переводит). Он говорит, два наполеон-
дора — восемь долларов.
На одном-двух лицах сияние гаснет. Пауза.
— Слишком дорого, хватит и одного!
Я так никогда и не узнаю, как это случилось, — меня
и сейчас бросает в дрожь при одной мысли о том, как легко
здесь совершаются чудеса: в мгновение ока «корабль» оказался уже за двадцать шагов от берега и убегал, точно объятый
страхом! А восемь несчастных стоят на берегу — подумайте
только! Такой удар… такой удар… после столь исступленного восторга! Позор, какой позор после столь бесстыдной
похвальбы! Это совсем как в драке: «Пустите меня, я ему покажу!» И тотчас благоразумное: «Вы двое держите его, а меня
и один удержит».
И разом в нашем лагере поднялись вопли и скрежет зубовный. Предлагали два наполеондора, даже больше, если
434
Простаки за границей
надо, паломники и драгоман кричали до хрипоты, умоляя удаляющихся лодочников вернуться. Но те преспокойно уходили
прочь и не обращали ни малейшего внимания на паломников,
которые всю свою жизнь мечтали о том дне, когда они будут
скользить по священным водам галилейским и в шепоте волн
слышать божественную повесть; ради этого они одолели тысячи и тысячи миль — и в конце концов решили, что плавание
обойдется слишком дорого? Дерзкие магометане! Подумать так
о благородных поборниках иной веры!
Что делать, нам оставалось лишь покориться и отказаться от чести проехаться по Геннисаретскому озеру, хоть ради
этого удовольствия мы и объехали полмира. Во времена, когда
здесь учил Спаситель, у прибрежных рыбаков не было недостатка в лодках, но теперь не осталось ни рыбаков, ни лодок; восемнадцать веков назад старик Флавий держал здесь военный
флот — сто тридцать бесстрашных челнов, но и они исчезли,
не оставив следа. Здесь теперь не бывает морских сражений,
а торговый флот моря Галилейского состоит всего из двух яликов, не крупнее тех лодок, на каких рыбачили еще апостолы.
Одна навсегда потеряна для нас, до другой многие мили, ее
не докличешься. Итак, хмурые и недовольные, мы сели на лошадей и легким галопом двинулись вдоль берега к Магдале,
потому что переплыть море нам было не на чем.
Как поносили друг друга паломники! Каждый сваливал
вину на другого, и каждый отрицал ее. А мы, грешные, не проронили ни слова: в такой час даже самая безобидная шутка
опасна. Грешники, которых с самого начала держали в строгости, и наставляли брать пример с людей добродетельных, и донимали нравоучениями, которым непрестанно читали мораль
о пользе осмотрительности, о вреде легкомыслия и сквернословия и которым с утра до ночи твердили о том, как важно
быть праведным и добропорядочным всегда и во всем, так
что под конец жизнь стала им в тягость, — эти самые грешники не приотстали от паломников в этот горький час, и не пере-
435
Марк Твен
мигивались украдкой, и не радовались их беде; ни в чем таком они не повинны, — просто потому что это не пришло им
в голову. Иначе они непременно совершили бы все эти преступления. Впрочем, нельзя сказать, чтобы мы совсем этого
не делали, — мы несомненно с удовольствием слушали, как паломники поносят друг друга. Мы вообще всегда испытывали
недостойную радость, когда они перебранивались, ибо это доказывало, что в конце концов они всего лишь такие же простые
смертные, как и мы.
Итак, мы ехали в Магдалу, и скрежет зубовный то нарастал, то становился едва слышным, и гневные речи тревожили
священный покой Галилеи.
Да не подумает кто, что я со зла наговариваю на наших
паломников, прошу поверить, что это не так. Я бы не стал выслушивать наставления от людей, которых не люблю и не уважаю, а ведь ни один из паломников не может сказать, что я обижался, или проявлял строптивость, или не старался извлечь
пользы из их поучений. Они лучше меня, я говорю это от души,
они мои добрые знакомые; и притом, если они не желали, чтобы время от времени их имена попадали в печать, зачем они
отправились путешествовать со мной? Они знали меня. Знали,
что я человек без предрассудков и люблю свободный обмен
мнениями — при условии, чтобы я говорил, а другие слушали.
Когда один из них грозился оставить меня, заболевшего холерой, в Дамаске, он на самом деле не собирался этого сделать, —
я знаю, он человек горячий, но за его вспыльчивостью всегда
кроются добрые побуждения. И разве я не подслушал случайно,
как другой паломник, Черч, сказал, что ему дела нет, кто уедет
и кто останется, он-то непременно останется со мной, пока
я не выйду из Дамаска на своих ногах или ногами вперед, даже
если ему придется просидеть здесь целый год? И разве я хоть
раз обошел молчанием Черча, когда поносил паломников, и неужели я способен говорить о нем со злым чувством? Я лишь
хочу дать им небольшую встряску, это полезно для здоровья.
436
Простаки за границей
Капернаум остался позади. Это всего лишь бесформенные развалины. Ничто здесь не напоминает город, и даже намека нет, что он когда-то стоял здесь. Но и всеми покинутая,
безлюдная, земля эта все равно овеяна славой. Здесь поднялось
древо христианства, могучие ветви которого ныне осеняют
многие дальние страны. Устояв перед искушениями дьявола
в пустыне, Христос пришел сюда и начал проповедовать; и те
три или четыре года, что он жил после этого, здесь был его дом.
Он стал исцелять больных, и скоро слава о нем разнеслась столь
далеко, что страждущие приходили со всей Сирии, и из-за реки
Иордан, и даже из Иерусалима, до которого несколько дней
пути, в надежде на исцеление от своих недугов. Здесь исцелил
он слугу сотника, и тещу Петра, и множество хромых и слепых
и одержимых бесами, и здесь он воскресил дочь Иаира. Он вошел в лодку и отправился в море со своими учениками, и когда
они разбудили его во время бури, он голосом своим усмирил
ветер и успокоил разбушевавшееся море. Он высадился на другой берег, в нескольких милях от Капернаума, и изгнал бесов
из двух одержимых, и вселил бесов в стадо свиней. Вернувшись
домой, он увидел Матфея, сидящего у сбора пошлин, и велел
ему следовать за собой, исцелил нескольких больных и дал повод к пересудам, разделив трапезу с мытарями и грешниками.
Потом, исцеляя и поучая, он прошел по всей Галилее и побывал
даже в Тире и Сидоне. Он выбрал двенадцать учеников и послал их по городам и селениям проповедовать новую веру. Он
творил чудеса в Вифсаиде и Хоразине — в деревнях, отстоящих на две-три мили от Капернаума. Полагают, что это близ
одной из них рыбацкие сети принесли чудесный улов, и в пустыне близ другой он накормил тысячи людей пятью хлебами
и двумя рыбами. Он проклял обе эти деревни, а вместе с ними
и Капернаум за то, что после всех великих деяний, совершенных здесь, они не покаялись, и предрек им гибель. Теперь они
лежат в развалинах, на радость паломникам, ибо, по обыкновению, они относят бессмертные слова богов к бренным тво-
437
Марк Твен
рениям рук человеческих; скорее всего слова Христа относились к людям, а не к их жалким жилищам: он говорил, что им
плохо придется «в день суда», а что этим глиняным лачугам
до дня Страшного суда? Если бы теперь на месте этих почти
исчезнувших развалин стояли великолепные города, все равно
пророчество было бы ни при чем, это не подтверждало бы его
и не опровергало. Христос побывал в Магдале, близ Капернаума, а также в Кесарии Филипповой. Посетил он отчий дом
в Назарете и повидал своих братьев Иосию, Иуду, Иакова и Симона; можно было ожидать, что имена этих людей — они ведь
родные братья Иисуса Христа — будут изредка упоминаться;
но кто хоть раз встречал их в газете или слышал с церковной
кафедры? Кто хоть раз поинтересовался, каковы они были
в детстве и юности, спали ли они вместе с Иисусом, играли ли
с ним в тихие и в шумные игры, ссорились ли с ним из-за игрушек и разных пустяков, били ли его, разозлившись и не подозревая, кто он такой? Кто хоть раз спросил себя, что думали
они, когда он, уже прославленным, вернулся в Назарет и они
долго вглядывались в его незнакомые черты и наконец сказали: «Да, это Иисус»? Кто спросил себя, что творилось в их душах, когда они видели, что брат их (для них он был всего
лишь брат, хотя для других был он таинственный пришелец,
Бог, видевший лицом к лицу Господа в небесах) творит чудеса
на глазах пораженных изумлением толп? Кто задумался, просили ли они Иисуса войти в дом, сказали ли, что мать и сестры
горюют о его долгом отсутствии и будут вне себя от радости,
когда вновь увидят его? Кто вообще хоть раз подумал о сестрах
Иисуса? А ведь у него были сестры, и воспоминание о них,
должно быть, не раз закрадывалось ему в душу, когда чужие
люди дурно обращались с ним, когда он, бездомный, говорил,
что негде ему приклонить голову, когда все покинули его, даже
Петр, и он остался один среди врагов.
В Назарете Христос сотворил мало чудес и пробыл там не-
долго. Люди говорили: «И это сын Божий! Да ведь его отец
438
Простаки за границей
простой плотник. Мы знаем его родных. Мы видим их каждый
день. Разве это не его братьев зовут так-то и так-то, а сестер
так-то и так-то, и разве женщина по имени Мария не мать ему?
Вздор!»
Он не проклял свой дом, он лишь отряс прах его со своих
ног и удалился.
Капернаум лежит на самом берегу моря Галилейского,
на равнине, длина которой всего пять миль, а ширина не больше двух; ее украшают олеандры, и вид их особенно приятен
по сравнению с лишенными зелени горами и безнадежно унылой пустыней, но они вовсе не столь умопомрачительно прекрасны, как это изображают в книгах. Человек уравновешенный и твердый духом вполне может любоваться этими милыми
кустами, не рискуя жизнью.
Пожалуй, больше всего виденного поразили нас крохотные размеры того клочка земли, на котором поднялось пышно расцветшее ныне древо христианства. Самое дальнее свое
странствие Спаситель совершил, когда прошел отсюда до Иерусалима, — а это сто миль, может быть сто двадцать. На втором
месте его путь до Сидона — миль шестьдесят-семьдесят. Места,
особенно прославленные пребыванием в них Спасителя, не отстоят далеко друг от друга — по американским масштабам;
почти все они в поле нашего зрения и не дальше пушечного
выстрела от Капернаума. Если не считать двух-трех коротких
путешествий, Христос провел всю свою жизнь, проповедовал
свое учение и творил чудеса в пределах среднего американского округа. Мне приходится напрягать все свои силы, чтобы постичь этот поразительный факт. Как это утомляет, когда через
каждые две-три мили ты вынужден прочитывать новую сотню
страниц истории, — ибо поистине все знаменитые места в Палестине расположены так близко друг от друга. Как утомительно, как ошеломляюще встречать их на каждом шагу!
В положенное время мы прибыли в древнее селение Магдалу.
439
Марк Твен
Глава XXI
Удивительные образцы искусства и архитектуры. — Как народ встречает
паломников. — Дом Марии Магдалины. — Тивериада и ее обитатели. — Священное
море Галилейское. — Море Галилейское ночью.
Магдала не блещет красотой, — это истинно сирийское селение, иными словами — безобразное, тесное, убогое, неуютное
и грязное, — в точности такое, как все те города, что со времен
Адама были украшением Сирии, в чем изо всех сил уверяли
и наконец уверили публику наши писатели. Улицы Магдалы
узкие, каких-нибудь три-шесть футов шириною, грязные и зловонные. Дома не выше семи футов, и все без исключения построены на один лад — унылые, неуклюжие коробки. Стены
сплошь обмазаны белой известкой и с большим вкусом изукрашены лепешками сохнущего на солнце верблюжьего помета.
Это сообщает зданию чрезвычайно воинственный вид, делает
его похожим на крепость, устоявшую под градом пушечных
ядер. А если еще хозяин с взыскательностью истинного художника позаботился о точности узора, чередуя ряды маленьких
и больших лепешек и тщательно соблюдая одинаковые расстояния между ними, — право, нет зрелища приятнее, нежели этот
веселый сирийский орнамент. На плоской, обмазанной известкой крыше громоздятся живописные груды все того же декоративного материала, который складывают туда, когда он высохнет и готов к употреблению, чтобы он всегда был под рукой.
Он служит здесь топливом. Палестина бедна лесом, во всяком
случае на дрова его изводить не приходится, и угольных копей
здесь тоже нет. Если мне удалось сколько-нибудь вразумительно описать здешние жилища, вы поймете, что квадратная хижина с плоской крышей, с разукрашенными стенами, на которых высятся зубцы и башенки сухого верблюжьего помета, сообщает пейзажу необычайную праздничность и живописность,
особенно если еще не забыть сунуть по кошке в каждый уголок,
440
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]