Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Простаки за границей, или Путь новых паломников
.pdf
Простаки за границей
описаниями путешествий вроде «В шатрах на Святой Земле»
и «Святая Земля и Библия» и не запаслись рыболовной снастью. В Тивериаде рыбой не разживешься. Мы, правда, видели, как двое или трое бездельников чинили сети, но на наших
глазах они так ни разу и не закинули их в море.
Мы не пошли в древние бани в двух милях от Тивериады.
У меня не было ни малейшего желания туда идти. Это удивило
меня и побудило задуматься над причиной столь непостижимого равнодушия. Оказалось, все дело в том, что их упоминает
Плиний. С некоторых пор я самым непозволительным образом
невзлюбил Плиния и апостола Павла, — ведь я никак не мог
найти такого уголка, который принадлежал бы мне одному.
Всякий раз неизменно оказывалось, что апостол Павел побывал
здесь, а Плиний упоминает это место в своих трудах.
Ранним утром мы оседлали своих скакунов и отправились
в путь. И тут во главе процессии возникла загадочная фигура —
я бы назвал ее пиратом, если бы пираты водились на суше. Это
был рослый араб, еще молодой — лет тридцати, кожа у него
была медного оттенка, точно у индейца. Голову туго обвивал
яркий шелковый шарф — желтый в красную полоску, — концы которого, окаймленные густой бахромой, свисали на плечи
и колыхались на ветру. От шеи до колен свободными складками
ниспадал плащ — настоящее звездное знамя, все в волнистых,
змеящихся черных и белых полосах. Откуда-то из-за спины
торчал высоко над правым плечом длинный чубук. Высоко
над левым плечом торчал ствол висящего за спиной непомерно длинного ружья — из тех, какими вооружены были арабы во времена Саладина, — все, от ложа до самого дула, отделанное серебром. Вокруг стана множество раз обернут был
длинный-предлинный, искусно расшитый, но до неузнаваемости выгоревший кусок шелка родом из роскошной Персии,
и впереди, среди бесчисленных складок, сверкала на солнце
грозная батарея старинных, оправленных медью исполинских
пистолетов и позолоченные рукояти кровожадных ножей.
451
Марк Твен
Еще несколько пистолетов в кобурах было подвешено к длинношерстным козьим шкурам и персидским коврам, которые
громоздились на спине лошади и, видимо, должны были заменить седло; широкие железные стремена вздергивали колена
воина под самый подбородок, и, бряцая о стремя, среди свисающих с седла огромных кистей болталась кривая, отделанная
серебром сабля таких великанских размеров и такого свирепого вида, что при одном взгляде на нее самого отчаянного храбреца должно было бросить в дрожь. Разряженный в пух и прах
принц, что, верхом на пони и ведя в поводу слона, гордо вступает в селение во главе бродячего цирка, нищ и наг пред этим
пышно разубранным всадником, и удовлетворенное тщеславие
первого сущая безделица по сравнению с царственным величием и бьющим через край самодовольством второго.
— Кто это? Что это? — посыпались со всех сторон испу-
ганные вопросы.
— Наш телохранитель! От Галилеи до места рождения
Спасителя страна кишит свирепыми бедуинами, у которых
в этой жизни одна утеха — резать, рубить, увечить и убивать
ни в чем не повинных христиан. Спаси нас Аллах!
— Тогда наймите полк солдат! Неужели вы пошлете нас
навстречу ордам головорезов, когда у нас не будет иной защиты, кроме этого ходячего арсенала?
Драгоман рассмеялся — но не остроумному сравнению,
ибо поистине не родился еще на свет гид, проводник или драгоман, способный хоть как-то оценить шутку, даже если она такая
грубая и тяжеловесная, что, упади она на него, она расплющила бы его в лепешку, — драгоман рассмеялся и, подстрекаемый,
без сомнения, какой-то своей, тайной мыслью, позволил себе
даже подмигнуть нам.
Когда в таких передрягах человек смеется, это придает
храбрости; когда он подмигивает — на душе становится совсем
спокойно. Наконец он дал понять, что мы и с одним стражем
будем в полной безопасности, но уж без этого одного никак
452
Простаки за границей
нельзя: его устрашающие доспехи окажут магическое действие
на бедуинов. Тогда я сказал, что нам вообще не нужны никакие стражи. Если один нелепо вырядившийся бродяга может
спасти от всех бед восьмерых вооруженных христиан и целую
кучу их темнокожих слуг, так уж конечно они и сами сумеют
себя защитить. Драгоман с сомнением покачал головой. Тогда
я сказал:
— Подумайте только, на что это похоже! Подумайте,
что скажут самоуверенные американцы, если мы будем трусливо пробираться по этой безлюдной пустыне под охраной
какого-то ряженого араба, который сломит себе шею, удирая
во все лопатки, если за ним погонится настоящий мужчина?
Это глупо, это попросту унизительно. Зачем нам велели запастись пистолетами, если мы все равно отданы под защиту этого
негодяя в звездно-полосатом плаще?
Все уговоры были тщетны, драгоман только улыбался
да покачивал головой.
Я выехал вперед, завязал знакомство с этим новоявленным царем Соломоном-во-всей-славе-его и заставил его показать мне свое допотопное ружье. Замок его проржавел; ствол
сплошь был в серебряных кольцах, пластинках, бляшках,
но при этом он был кривой, как бильярдные кии выпуска сорок
девятого года, которые все еще попадаются на старых приисках
Калифорнии. Дуло было до филигранной тонкости изъедено
узором многовековой ржавчины, и край стал как обгоревшая
печная труба. Зажмурив один глаз, я заглянул в дуло — оно все
заросло ржавчиной, как старый паровой котел. Я взял в руки
исполинские пистолеты и взвел курок. Они тоже изнутри проржавели, и уже целую вечность их никто не заряжал. Я вернулся на свое место весьма ободренный, рассказал обо всем гиду
и попросил его отпустить эту безоружную крепость на все четыре стороны. И тогда все объяснилось. Этот молодец состоит
на службе у шейха Тивериады. Он источник государственных
доходов. Для Тивериадской империи он то же, что для Америки
453
Марк Твен
таможенные пошлины. Шейх навязывает путешественникам
охрану и взимает с них за это плату. Это богатый источник доходов, в иные годы он приносит казне до тридцати пяти и даже
сорока долларов.
Теперь я знал тайну этого воина; знал истинную цену его
проржавевшей мишуре и презирал его ослиное самодовольство. Я наябедничал на него и вместе со всей безрассудно отважной кавалькадой двинулся навстречу опасностям безлюдной пустыни, не слушая его отчаянных воплей, суливших нам
увечье и смерть на каждом шагу.
Мы поднялись на тысячу двести футов над озером
(я не могу не упомянуть о том, что озеро лежит на шестьсот
футов ниже уровня Средиземного моря, — еще ни один путешественник не пренебрег возможностью украсить свои письма этой знаменитой подробностью), и нам открылась убогая
панорама, — столь убогим, наводящим тоску видом не всякая
страна может похвастать. Но земля эта так густо населена историческими воспоминаниями, что если бы выстлать ее страницами книг, о ней написанных, они покрыли бы ее сплошным
ковром от края и до края. В эту панораму входят гора Хермон,
горы, окружающие Кесарию Филиппову, Дан, истоки Иордана
и Меромские воды, Тивериада, море Галилейское, ров Иосифа, Капернаум, Вифсаида, места, где, как предполагают, была
произнесена Нагорная проповедь, и где были накормлены голодные толпы, и где произошел чудесный улов рыбы; откос,
с которого свиньи кинулись в море; места, где Иордан впадает
в озеро и вновь вытекает из него; Сафед — «город на холме»,
один из четырех священных еврейских городов, тот самый,
где, как верят иудеи, появится истинный Мессия, когда придет
спасать мир; отсюда видна также часть поля, где разыгралась
битва при Гаттине — последняя битва рыцарей-крестоносцев, после которой они в блеске славы сошли со сцены и навсегда покончили со своими великолепными походами; гора
Фавор, на которой, по преданию, совершилось преображение
454
Простаки за границей
Господне. А вид, открывшийся нам дальше, на юго-востоке,
вызвал у меня в памяти одно место из Библии (я, разумеется,
не припомнил его в точности).
Ефремляне, с которыми сыны Израилевы не пожелали поделиться
богатой добычей, доставшейся им в войне с аммонитянами, собрали
могучее войско и пошли войной на Иефая, судью Израиля; но ему сообщили об их приближении, и, собрав сынов Израиля, он сразился
с аммонитянами и обратил их в бегство. Чтобы закрепить свою победу,
Иефай захватил броды и переправы Иордана, приказав не пропускать
никого, кто не сумеет сказать «шибболет». Ефремляне, происходившие
из другого племени, не могли произнести этого слова правильно, они
говорили «сибболет», доказывая этим, что они враги, и их тут же лишали жизни; так и случилось, что в тот день у бродов и переправ через
Иордан полегло сорок две тысячи человек.
Мы мирно трусили по дороге, по которой проходят караваны, направляющиеся из Дамаска в Иерусалим и Египет,
мимо Лубии и других сирийских деревушек, примостившихся
на вершинах крутых гор и холмов и защищенных живыми изгородями из гигантских кактусов (признак бесплодной земли),
на которых растут колючие груши, громадные, точно окорока,
и наконец прибыли на поле битвы при Гаттине.
Это обширное неправильной формы плоскогорье, кажется, нарочно создано для сражений. Лет семьсот тому назад
несравненный Саладин встретился с войском христиан и раз
и навсегда положил конец их владычеству в Палестине. Задолго
до этого между воюющими сторонами установилось перемирие, но, согласно путеводителю, Рейнольд Шатильонский, правитель Кирэка, нарушил его, разграбив дамасский караван и,
несмотря на требование Саладина, не пожелал вернуть ни купцов, ни их товары. Такая дерзость ничтожного военачальника
задела султана за живое, и он поклялся, что убьет Рейнольда
собственной рукой, где бы и когда бы тот ему ни попался. Оба
войска приготовились к бою. Под началом нерешительного
455
Марк Твен
короля иерусалимского был цвет христианского рыцарства.
Он по недомыслию заставил их совершить долгий, изнурительный переход под палящим солнцем и приказал им стать лагерем
на этой открытой, безводной равнине, где нечем было утолить
голод и жажду. Полчища мусульман на превосходных конях,
обогнув Геннисарет с севера, хлынули сюда, сжигая и разрушая
все на своем пути, и стали лагерем напротив врага. На заре началось кровопролитное сражение. Окруженные со всех сторон
несметным воинством султана, христианские рыцари бились
не на жизнь, а на смерть. Они бились с отчаянной доблестью,
но все было напрасно: жара, численное превосходство врага,
изнурительная жажда — все было против них. К середине дня
храбрейшие из храбрых пробились сквозь ряды мусульман и захватили вершину невысокой горы и там, сгрудившись вокруг
Христова знамени, снова и снова отбивали атаки вражеской
конницы.
Но часы владычества христиан в Палестине были уже
сочтены. На закате Саладин стал властителем Палестины,
крестоносцы полегли на поле боя, всюду лежали груды тел,
а король иерусалимский, глава ордена тамплиеров, и Рейнольд Шатильо нский оказались пленниками султана. Саладин
обошелся с двумя из своих узников с величайшей учтивостью
и приказал подать им угощение. А когда король протянул ледяной шербет Шатильону, султан сказал: «Это ты ему даешь,
не я». Он помнил свою клятву и собственной рукой зарубил
злополучного рыцаря Шатильонского.
Нелегко представить себе, что эту безмолвную равнину
некогда оглашала грозная музыка боя и сотрясала тяжкая поступь вооруженных воинов. Нелегко населить эту пустыню
стремительными отрядами конницы и возмутить сонное оцепенение победными кликами, стонами раненых, мельканием
стягов и мечей над волнующимся морем битвы. Так безнадежно это запустение, что никакая фантазия не в силах вдохнуть
в него движение и жизнь.
456
Простаки за границей
Мы в целости и сохранности добрались до Фавора, и притом значительно опередили наше обвешанное оружием чучело. За всю дорогу мы не встретили ни души, а уж о свирепых
ордах бедуинов никто и слыхом не слыхал. Фавор стоит уединенно и одиноко — гигантский часовой равнины Ездрилонской. Он возвышается примерно на тысячу четыреста футов
над окружающей равниной; изящно очерченный конус, поросший лесом, виден издалека и радует глаз путника, утомленного невыносимым однообразием пустынной Сирии. Крутой
тропкой, проложенной в овеваемых ветром дубовых рощах
и зарослях боярышника, мы взобрались на вершину. Картина,
открывшаяся нам с этой высоты, была почти прекрасна. Внизу
широко раскинулась плоская равнина Ездрилона, вся расчерченная клетками полей, точно шахматная доска, и такая же
гладкая и ровная; по краям она усеяна крошечными белыми
деревушками, и всюду, вблизи и вдали, вьются по ней дороги
и тропы. Ранней весной, в молодом зеленом уборе, картина эта,
должно быть, прелестна. На юге равнины встает Малый Хермон, за вершиной которого можно разглядеть Гелвуй. Отсюда
виден и Наин, известный тем, что здесь воскрешен был сын
вдовицы, и Аендор, не менее известный своей волшебницей.
На востоке лежит долина Иордана, а за ней поднимаются Гилеадские горы. На западе — гора Кармель. Хермон на севере,
плоскогорье Васана, и священный город Сафед, мерцающий белизной, на высоком отроге Ливанских гор, и синевато-стальной
край моря Галилейского, и гора Гаттин со своей двойной вершиной — легендарная «Гора Блаженных», немая свидетельница
последней отчаянной битвы крестоносцев за святой крест, —
все это довершает открывшуюся нам картину.
Взглянуть на эту картину через живописную раму полуразрушенной, разбитой каменной арки времен Христа, которая скрывает все неприглядное, — ради такого удовольствия стоит карабкаться в гору. Станьте на самой ее вершине
и вдвойне насладитесь прекрасным закатом; имейте смелость
457
Марк Твен
заключить картину в массивную раму, и тогда лишь увидите,
как она хороша. Эту истину узнаешь — и уже никогда не забыть ее — в волшебном уголке, в замечательном саду графа
Палавичини близ Генуи. Часами блуждаешь среди гор и лесистых долин, сделанных так искусно, что кажется, будто они
созданы не рукой человека, а самой природой; идешь по извилистым тропинкам — и вдруг перед тобой низвергающийся
водопад и перекинутый через него мостик; в самых неожиданных местах находишь лесные озера; бродишь по разрушенным
средневековым замкам в миниатюре, которые кажутся памятниками старины, а на самом деле построены всего лет десять
назад; предаешься размышлениям над крошащимся мрамором древней гробницы, чьи колонны намеренно оббиты
и облуплены их творцом — современным ваятелем; нечаянно натыкаешься на игрушечные дворцы, сложенные из редкого и дорогого камня, а рядом стоит крестьянская хижина,
о ветхой мебели которой никогда не скажешь, что она сделана
по особому заказу; скачешь по кругу посреди леса на заколдованном деревянном коне, который приводится в движение
какой-то невидимой силой; пересекаешь римские дороги
и проходишь под величественными триумфальными арками;
отдыхаешь в прихотливых беседках, где незримые духи со всех
сторон поливают тебя струйками воды и где даже цветы, стоит
лишь коснуться их, встречают тебя дождем брызг; катаешься
на лодке по подземному озеру среди пещер и гротов, волшебно украшенных гроздьями сталактитов, и, выплыв на солнечный свет, оказываешься на другом озере, с отлогими зелеными
берегами, а на нем покачиваются на якоре нарядные гондолы
под сенью крохотного мраморного храма, который поднимается из прозрачных вод и белоснежные статуи и колонны которого — с каннелюрами и вычурными капителями — отражаются в спокойных глубинах. Так переходишь от одних чудес
к другим и всякий раз думаешь, что то чудо, которое видел последним, и есть самое главное. И действительно, чудо из чудес
458
Простаки за границей
припасено напоследок, но его не увидишь, пока, высадившись
на берег и пройдя сквозь заросли редкостных цветов, собранных со всех концов света, не остановишься в дверях еще одного мнимого храма. Вот здесь-то гений художника достиг
своей вершины и поистине распахнул пред нами врата волшебной страны. Смотришь через самое обыкновенное желтое
стекло, и прежде всего, в каких-нибудь десяти шагах перед
собой, видишь трепещущее море листвы, посреди него неровный просвет, словно вход куда-то, — в лесу часто встречаешь
такой, и он не вызывает мысли о хитроумном вмешательстве
человека, — и в этом просвете то здесь, то там в буйной тропической листве сверкают яркие цветы. И вдруг в этом нежданном ослепительном просвете тебе предстает дивное видение:
ничего нежнее, мягче, прекраснее не грезилось в смертный
час ни одному святому с тех пор, как Иоанн Богослов увидал
святый град, мерцающий в небесах над облаками. Широко
раскинулось море, испещренное кренящимися под ветром
парусами; острый мыс вдается в его синеву, и на нем гордо
высится маяк; за ним пологая лужайка; а дальше виднеется
Генуя, древний «город дворцов», — его парки, и холмы, и величественные здания; еще дальше — исполинская гора четко выделяется на фоне неба и моря, — и над всем, в золотом
небесном просторе, плывут легкие хлопья и клочки облаков.
Все золотое — море, и город, и луг, и гора, и небо, — всюду
золото, все богато, и пышно, и сказочно, словно видение рая.
Ни один художник не мог бы запечатлеть на полотне эту чарующую красоту, — и однако, не будь здесь желтого стекла
и хитро придуманной рамы, которая отодвигает все в волшебную даль и отсекает все, что может испортить вид, картина эта
вовсе не вызывала бы восторгов. Такова жизнь, и на всех нас
змий-искуситель наложил свою печать.
Теперь, хочешь не хочешь, надо снова вернуться к горе
Фавор, хотя это предмет довольно скучный, и я не могу не отвлекаться и не вспоминать картины, куда более приятные.
459
Марк Твен
Ну, постараюсь не задерживаться на ней. Ничего в ней нет
примечательного (если не считать того, что, как мы предполагаем, здесь свершилось Преображение Господне), только седые руины, которые скоплялись здесь век за веком, начиная
со времен отважного Гедеона и других воинов, процветавших
здесь тридцать столетий назад, и вплоть до вчерашнего дня
истории, ознаменованного Крестовыми походами. Тут стоит
греческий монастырь, в нем угощают превосходным кофе,
но здесь не найдешь ни щепочки от истинного креста, ни единой косточки святого, чтобы занять праздные мысли мирян
и направить их в более серьезное русло. Я ни во что не ставлю ту древнюю церковь, которая не может похвастать своими
святынями.
Равнина Ездрилонская — «поле битвы народов» — вызывает думы об Иисусе Навине, Венададе, Савле и Гедеоне;
о Тамерлане, Танкреде, Ричарде Львиное Сердце и Саладине;
о воин ственных царях персидских, о героях Египта, о Наполеоне — ибо все они сражались здесь. Если бы колдовской свет
луны мог вызвать из могил тьмы и тьмы воинов всех времен
и народов в причудливых и несхожих одеждах, некогда устремлявшихся сюда со всех концов земли и вступивших в битву
на этом бескрайнем поле, и это многоцветное войско с пышными султанами, знаменами и сверкающими копьями вновь затопило бы равнину, я простоял бы здесь целую вечность, любуясь
этим призрачным шествием. Но колдовской свет луны — это
тщета и обман, и смертному, который уверует в него, уготованы скорбь и разочарование.
У подножья горы Фавор, у самого края легендарной равнины Ездрилонской, прилепилась жалкая деревушка Девурье,
где жила пророчица Девора. Деревушка эта как две капли воды
похожа на Магдалу.
460
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]