Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Простаки за границей, или Путь новых паломников
.pdf
Простаки за границей
Глава XXIII
По дороге в Назарет. — Укушенный верблюдом. — Грот Благовещения, Назарет. —
Мастерская Иосифа. — Священный камень. — Источник Богородицы. — Литературные
диковинки.
Мы спустились с горы Фавор, пересекли глубокое ущелье и каменистой горной дорогой двинулись к Назарету, до которого
было два часа пути. На Востоке расстояния измеряются не милями, а часами. Добрый конь почти по любой дороге проходит
три мили в час, — стало быть, час пути означает три мили. Это
утомительный и нудный способ подсчета; пока окончательно
не привыкнешь к нему, не можешь ничего сообразить, и приходится всякий раз переводить языческие часы на христианские
мили, как поступает человек, к которому обращаются на чужом языке, знакомом ему не настолько, чтобы он сразу уловил
смысл услышанного. Расстояния, которые проходят пешком,
тоже измеряются часами и минутами, но я не знаю, что кладут
в основу расчетов. Если спросишь в Константинополе: «Далеко ли до консульства?», вам ответят: «Минут десять». «Далеко ли до агентства Ллойда?» — «Четверть часа». «Далеко ли
до нижнего моста?» — «Четыре минуты». Не берусь утверждать
со всей решительностью, но, вероятно, заказывая панталоны,
заказчик говорит портному, что они должны быть четверть минуты длиною и девяти секунд в поясе.
От Фавора до Назарета два часа езды, и поскольку дорога необыкновенно узкая и извилистая, уж конечно мы должны
были именно здесь повстречать все караваны верблюдов и всех
ослов, сколько их было между Иерихоном и Джексонвилом.
Ослы бы еще не беда — они такие крохотные, что лошадь, если
она с огоньком, вполне может перескочить через них, но через
верблюда не перескочишь. Верблюд ростом с обыкновенный сирийский дом, — иными словами, он на фут-два, а то и на все три
выше рослого мужчины. В этих краях его чаще всего навьючи-
461
Марк Твен
вают двумя гигантскими тюками, по одному с каждой стороны.
Со своей поклажей он занимает не меньше места, чем карета.
Подумайте, каково встретить такую преграду на узкой дорожке.
Верблюд не свернет с дороги ни за какие блага. Он невозмутимо
шествует своим широким шагом с равномерностью маятника,
и кто бы ни встретился ему, должен по доброй воле уступить
дорогу, или верблюд своими громоздкими тюками сметет его
силой. Этот переход измучил нас, а лошадей довел до полного
изнеможения. Нам пришлось перескочить чуть не через тысячу
восемьсот осликов, и всех нас верблюды без конца выбрасывали
из седла, только один счастливчик может похвастать тем, что падал меньше шестидесяти раз. Это может показаться бессовестным преувеличением, но, как сказал поэт, «вещи не таковы,
какими они кажутся». Ничто, по-моему, вернее не бросит вас
в дрожь, чем верблюд, который неслышно подкрался к вам сзади
и дотронулся до вашего уха своей холодной отвисшей губой. Верблюд проделал это с одним из моих спутников, который, охваченный мрачными размышлениями, поник в седле. Несчастный
поднял глаза, увидел маячившее над ним величественное животное и в отчаянии пытался убраться с дороги, но, прежде чем ему
это удалось, верблюд дотянулся до него и укусил его за плечо.
Это было единственное приятное событие за весь переход.
В Назарете мы раскинули лагерь в оливковой роще, близ
источника Богородицы, и наш великолепный страж пришел
получить бакшиш за свои услуги, — ведь он следовал за нами
от самой Тивериады и одним видом своего грозного оружия
отвращал от нас незримые опасности. Драгоман уже заплатил
его хозяину, но это не считается: если вы нанимаете человека
чихать за вас и кто-то пожелает помочь ему, вы должны платить обоим. Здесь задаром и шага не ступят. Как должны были
удивиться здешние жители, когда им предложили спасение,
«которое нестоит денег икоторому нет цены». Если люди,
их нравы и обычаи и изменились со времен Спасителя, то с помощью библейских образов и метафор этого не докажешь.
462
Простаки за границей
Мы вошли в большой католический монастырь, построенный на том месте, где, как говорит предание, проживало святое
семейство. По пятнадцати ступеням мы спустились под землю
и очутились в маленькой часовне, искусно убранной ткаными завесами, серебряными светильниками и расписанной
маслом. На мраморном полу, пред алтарем, крестом отмечено
место, ставшее навеки священным, ибо считается, что именно
здесь стояла Дева Мария, когда ангел принес ей благую весть.
Как просто, как скромно это место для столь грандиозного события! В память его во всем цивилизованном мире были воздвигнуты великолепные раки и царственно прекрасные храмы,
величайшие художники мира считали для себя самой высокой
честью запечатлеть его на своих полотнах; история этого места
знакома каждому, даже малому ребенку, в любом городе, в любой глухой деревушке, в самых отдаленных уголках христианского мира; несметное множество людей готово пересечь всю
землю ради счастья увидеть это место. Умом я, конечно, прекрасно понимал это. Но очутившись здесь, я никак не мог проникнуться величием этой минуты. У себя дома, за несколько
тысяч миль отсюда, я так ясно представлял себе явление светозарного и легкокрылого ангела и видел небесный свет, осиявший Деву, когда слуха ее коснулась ниспосланная свыше весть.
Сидя по ту сторону океана, каждый может представить себе эту
картину, но лишь немногим удается это здесь. Я видел нишу,
из которой выступил ангел, но не смог заполнить ее пустоту.
Ангелы, которые мне знакомы, созданы зыбким воображением,
они неуместны в прочных каменных нишах. Фантазия лучше
всего работает на расстоянии. Не знаю, найдется ли хоть один
человек, способный, стоя в гроте Благовещения, населить его
чересчур осязаемые каменные стены призрачными образами,
живущими в его душе.
Нам показали обломок гранитной колонны, повисшей
под кровлей; говорят, колонну разбили мусульманские завоеватели Назарета, тщетно пытавшиеся сокрушить святилище.
463
Марк Твен
Но колонна чудом осталась висеть в воздухе и, сама ничем
не поддерживаемая, поддерживала и до сих пор поддерживает
кровлю. Мы разделили это чудо на восьмерых, и тогда оказалось, что общими силами в него не так уж трудно поверить.
Даровитые католические монахи ничего не делают наполовину. Если бы они решили показать вам медного змия,
воздвигнутого в пустыне, — можете не сомневаться, они припасли бы и столб, на котором он был поднят, и даже яму, в которую этот столб был врыт. У них здесь есть грот Благовещения;
и как всякому, имеющему уста, естественно иметь и гортань,
так и у них имеется еще и кухня Богородицы, и даже гостиная,
где восемнадцать столетий тому назад Дева Мария и Иосиф любовались, как младенец Христос играл иудейскими игрушками.
Все эти «гроты» — под одной крышей, все чистые, просторные
и удобные. Любопытно, что все, кто был тесно связан со святым
семейством, всегда жили в «гротах» — в Назарете, в Вифлееме,
в царственном Эфесе, — между тем никому из их сверстников
и современников ничего подобного и в голову не приходило.
А если они и жили в таких пещерах, пещеры эти давно бесследно исчезли, и остается лишь диву даваться, что те, о которых
я рассказываю, сохранились по сей день. Когда Богородица
спасалась бегством от гнева Ирода, она укрылась в Вифлеемской пещере, и пещера эта цела и поныне; избиение младенцев
в Вифлееме происходило в пещере, Спаситель родился в пещере, — и ту и другую по сей день показывают паломникам. Просто удивительно, что все эти великие события произошли в пещерах, и притом это поразительное счастье, ибо самые крепкие дома со временем неизбежно рушатся, а пещера в скале
останется на веки вечные. Все эти пещеры — сплошной обман,
но человечество должно быть благодарно за него католикам.
Стоит им разыскать место, освященное каким-либо из событий,
упоминаемых в Писании, и они тотчас воздвигают здесь прочный, на века рассчитанный храм и сохраняют память об этом
месте для благодарных потомков. Если бы этот в высшей степе-
464
Простаки за границей
ни достойный труд выпал на долю протестантам, мы бы сегодня
и не знали, где стоял Иерусалим, а человек, который сумел бы
отыскать Назарет, был бы, конечно, наделен сверхъестественной мудростью. Человечество благодарно католикам за их добрые дела, даже за их ловкое мошенничество с этими высеченными в скалах поддельными пещерами, — ибо куда приятнее
смотреть на пещеру, в которой, как веками свято верили люди,
некогда жила Богородица, чем пытаться вообразить себе ее жилище где-то в Назарете: то ли там, то ли тут, а где — в точности
неизвестно. Слишком велик простор для воображения, ему
трудно сделать выбор. Ничто не приковывает взора, не привлекает внимания, не заставляет задуматься. У нас, в Америке,
будут помнить отцов-пилигримов, пока не переведется названная в их честь плимутрокская порода кур. Монахи — мудрое
племя, они знают, как навечно пригвоздить к месту милое сердцу предание.
Мы побывали там, где Иисус пятнадцать лет плотничал и где он пытался проповедовать в синагоге и был изгнан
чернью. И тут и там стоят католические часовни и охраняют
уцелевшие обломки древних стен. Наши паломники откололи
от них по кусочку. Мы побывали также в новой часовне, среди
города, построенной над каменной глыбой футов двенадцати
в длину и четырех в поперечнике: несколько лет назад священники открыли, что однажды, возвращаясь из Капернаума, апостолы отдыхали на этом камне. Они поспешили позаботиться
о сохранности этой реликвии. Подобные реликвии — выгодная
недвижимость. Странно было бы, если бы путешественники
любовались ею даром, и они в самом деле охотно платят за это
удовольствие. И мы тоже не возражали. Всякому приятно сознавать, что он уплатил все, что с него причитается. Наши паломники уже готовы были достать из своих запасов сажу и трафареты и украсить этот камень своими именами вкупе с названиями американских городишек, откуда они родом, но здешние
священнослужители ничего такого не разрешают. Однако, если
465
Марк Твен
говорить чистую правду, этим мои спутники грешат редко, хотя
среди пассажиров «Квакер-Сити» есть и такие, которые никогда
не упустят случая увековечить свое имя. Главный грех наших
паломников — страсть коллекционировать «образцы». Я полагаю, что они уже знают размеры этого камня с точностью до одного дюйма и его вес с точностью до тонны, — и смело могу
поручиться, что ночью они вернутся и попробуют утащить его.
Источник Богородицы — это тот колодец, к которому,
как говорит предание, Мария в юности по двадцать раз на день
ходила по воду. Вода течет из трубы, вмазанной в стену древней кладки, стоящую поодаль от деревни. Девушки Назарета
и по сей день десятками сходятся здесь и громко хохочут и проказничают. Юные назаретянки нехороши собой. У некоторых
большие блестящие глаза, но мы не встретили ни одного милого личика. Всю их одежду составляет обычно свободный
бесформенный балахон какого-то неопределенного цвета
и притом изношенный до дыр. С макушки к подбородку у них,
как и у модниц Тивериады, свешиваются нанизанные на проволоку старые монеты, на запястьях медные браслеты, в ушах
медные серьги. Башмаков и чулок они не носят. Из всех девушек, каких мы встречали в этой стране, назареянки самые приятные и добродушные. Но, как ни печально, эти живописные
девы некрасивы.
Один наш паломник, по прозвищу Энтузиаст, сказал:
— Взгляните на эту высокую, грациозную девушку! Какое
прекрасное лицо, настоящая мадонна!
Вскоре подошел другой паломник и сказал:
— Посмотрите на эту высокую, грациозную девушку —
какое царственное изящество в ее прекрасном лице! Настоящая
мадонна.
Я сказал:
— Она вовсе не высокая, а маленькая; она нехороша собой, она некрасива; она довольно изящна, согласен, но уж очень
шумлива.
466
Простаки за границей
Вскоре подошел третий — последний паломник и сказал:
— Ах, какая высокая, грациозная девушка! Что за цар-
ственное изящество, ведь это настоящая мадонна!
Таков был их единодушный приговор. Теперь пора обратиться к авторитетному источнику, из которого они почерпнули свои мнения. Вот строки, которые я нашел. А кто их написал? Вильям С. Граймс:
«Вскочив на коней, мы поехали к источнику, чтобы в последний раз поглядеть на назареянок, самых миловидных
женщин из всех, которых мы встречали на Востоке. Когда мы
приблизились к толпе, высокая девушка лет двадцати выступила вперед и подала Мириам чашу с водой. Движения ее были
исполнены царственной грации. «Да это же настоящая мадонна!» — воскликнули мы. Уайтли вдруг почувствовал жажду,
попросил, чтобы ему дали воды, и медленно выпил ее, глядя
поверх чаши в большие черные глаза девушки, которая глядела на него с таким же любопытством, как и он на нее. Потом
Моррайт тоже захотел напиться. Она подала воды и ему, и он сумел расплескать воду и попросил еще; к тому времени, как она
подо шла ко мне, она уже разгадала нашу хитрость, и когда она
поглядела на меня, глаза ее смеялись. Я расхохотался, и она ответила мне таким звонким, веселым смехом, каким смеется любая сельская девушка на моей родине. Мне бы хотелось иметь ее
портрет. Мадонна, списанная с этой назареянской красавицы,
была бы “прекрасна несказанно” и “вечно радовала бы глаз”».
Вот таким сладким вздором о Палестине пичкают читателей веками. Читайте про красоту индейца у Фенимора Купера,
а про красоту арабов — у Граймса. Красивый араб не редкость,
но арабские женщины далеко не красавицы. Мы все верим,
что Дева Мария была прекрасна, было бы противоестественно
думать иначе; но разве из этого следует, что наш долг находить
прекрасными современных назареянок?
Люблю цитировать Граймса — он так драматичен. И так
романтичен. И, видно, мало заботится о том, правду ли он
467
Марк Твен
говорит, — его дело попугать читателя, пробудить в нем зависть или восхищение.
Он проехал по этой мирной земле с револьвером в одной
руке и с носовым платком в другой. И всякую минуту он готов был
либо пролить слезу над каким-нибудь клочком Святой Земли,
либо пристрелить араба. С тех пор, как скончался Мюнхгаузен,
ни один путешественник, ни в Палестине, ни где бы то ни было
еще, не переживал стольких поразительнейших приключений.
В Бейт-Джине, где никто его и пальцем не тронул, Граймс
среди глубокой ночи потихоньку выбрался из шатра и выстрелил во что-то, что принял за араба, притаившегося поодаль
на скале и злоумышлявшего против него. Пуля поразила волка.
Но прежде чем выстрелить, он, по обыкновению, становится
в драматическую позу, дабы напугать читателя.
«Была ли то игра воображения, или я в самом деле увидел, как что-то движется на скале? Если это человек, почему
он не уложил меня на месте? В своем черном бурнусе на фоне
белой палатки я был отличной мишенью. Я уже чувствовал,
как пуля вонзается мне в горло, в грудь, в мозг».
Это ли не храбрец!
На пути к Геннисарету они увидали двух бедуинов и —
«мы взялись за свои пистолеты и незаметно вынули их из-за кушака» и т. д. Несокрушимое хладнокровие!
В Самарии он взял приступом гору, хотя навстречу ему
летели тучи камней; он выстрелил в толпу, закидавшую его
камнями. Вот что он пишет:
«Яникогда неупускал случая показать арабам, сколь совершенно американское и английское оружие и как опасно
нападать на вооруженных франков. Я думаю, этот выстрел
кое-чему научил их».
В Бейтине он жестоко отчитал своих погонщиков арабов
и затем —
«Я торжественно поклялся себе, что если кто-либо из них
осмелится снова не исполнить моего приказания, я задам
468
Простаки за границей
виновному такую порку, какая ему и во сне не снилась, а если
не найду виноватого, высеку их всех до единого; и если поблизости не окажется губернатора, чтобы заняться этим, я сделаю
это собственноручно».
Поистине этот человек не знает страха.
Отвесной тропой, пробитой в скалах от замка Баниаса
к дубовой роще, он скакал галопом; что ни прыжок — тридцать
футов! Я готов представить тридцать надежных свидетелей, которые подтвердят, что знаменитый подвиг Путнэма в Хорснэке
безделица по сравнению с этим.
Взгляните — вот он, как всегда в эффектной позе, взирает
на Иерусалим, только на сей раз по оплошности он забыл взять
в руки пистолет.
«Я стоял на дороге, положив руку на холку коня, и затуманенным взором пытался различить очертания священных мест,
которые задолго до этой минуты запечатлелись в моей душе,
но слезы лились потоками и застилали мне глаза. Со мной были
и слуги мусульмане, и католический монах, и два армянина, и еврей — и все как один глядели на город полными слез глазами».
Если уж католические монахи и арабы плакали, то я глубоко убежден, что и лошади тоже плакали, и, таким образом,
картина была совершенно законченная.
Но когда того требует необходимость, Граймс может
быть тверд, как алмаз. В Ливанской долине один молодой
араб — христианин (мусульмане, как не преминул пояснить
Граймс, никогда не воруют) — украл у него пороха и дроби
на какие-нибудь десять долларов. Граймс обличил его перед
лицом шейха и присутствовал при том, как беднягу жестоко
били палками по пяткам. Послушайте его самого:
«В мгновение ока Мусу повалили на спину; он выл, кричал, вопил, но его подтащили к площадке перед дверьми, чтобы
мы видели казнь, и положили лицом вниз. Один сел ему на спину, другой на ноги и поднял ступни, а третий хлестал по голым пяткам плетью из шкуры носорога, которая при каждом
469
Марк Твен
взмахе со свистом рассекала воздух. Бедный Моррайт страдал
нестерпимо. Нама и Нама Вторая (мать и сестра Мусы) пали
ниц и молили и причитали, обнимая то мои колени, то Уайтли,
а брат, стоявший поодаль, оглашал воздух криками еще более
пронзительными, чем Муса. Даже Юсуф пришел и на коленях
просил меня смягчиться, наконец появился Битуни — у негодяя пропал мешок с едой в их доме, и утром он громче всех
требовал, чтобы вор был наказан, а теперь умолял Какпоживая
смилостивиться над Мусой».
Но куда там! Наказание приостановили на пятнадцатом
ударе, чтобы выслушать признание виновного. Потом Граймс
и его спутники поехали дальше, оставив всю эту христианскую
семью во власти мусульманского шейха, чтобы он оштрафовал
ее и примерно наказал по своему усмотрению.
«Когда я вскочил на коня, Юсуф снова стал молить меня
вмешаться и пощадить их, но я поглядел на окружившую меня
темнолицую толпу и не нашел в своем сердце ни капли жалости
к ним».
Он довершает картину вспышкой буйного веселья, которая превосходно оттеняет горе матери и ее детей.
Еще одна выдержка:
«Потом я снова склонил голову. В Палестине не стыдно
плакать. Я плакал, увидав Иерусалим, плакал, когда лежал
под звездами в Вифлееме, плакал на благословенных берегах
моря Галилейского. Я не ослабил поводьев, и палец мой не дрогнул на курке пистолета, который я держал в правой руке, когда
я ехал берегом синего моря (проливая слезы. — М.Т.). Слезы
эти не туманили мой взор, и сердце мое было по-прежнему неуязвимо. Пусть тот, кому смешны мои чувства, закроет книгу
и не читает дальше, ибо мои странствия по Святой Земле придутся ему не по вкусу».
Одним словом, с ним не соскучишься.
Я отдаю себе отчет в том, что слишком много места уделил книге мистера Граймса. Однако говорить о ней вполне
470
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]