Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Простаки за границей, или Путь новых паломников
.pdf
Простаки за границей
о блаженстве, которым там упивается смертный. Это злостное надувательство. Человек, способный наслаждаться этим,
способен наслаждаться всякой мерзостью; и тот, кто окружает
это ореолом очарования и поэзии, не постесняется воспеть все,
что есть в мире скучного, дрянного, унылого и тошнотворного.
Глава VIII
Плавание по Босфору и Черному морю. — «Новоявленный Моисей». —
Печальный Севастополь. — Радушный прием в России. — Охота за сувенирами. —
Как путешественники составляют свои коллекции.
Мы оставили десяток пассажиров в Константинополе и прошли несравненным Босфором в Черное море. Мы оставили
их в когтях знаменитого турецкого гида по прозвищу «Новоявленный Моисей», который уж непременно уговорит их накупить полный трюм розового масла, великолепных турецких
одежд и всевозможных занятных, но совершенно бесполезных
вещей. «Ново явленный Моисей» упоминается в неоценимых
путеводителях Муррея, и ему всегда обеспечен кусок хлеба. Сознание того, что он признанная знаменитость, каждый день
приносит ему все новые радости. Однако мы не станем изменять своим привычкам для того только, чтобы потакать капризам гидов; мы ни для кого не станем делать исключение. И невзирая на громкую славу этого гида и на хитрое имя, которым
он так гордится, мы называли его, как и всех прочих гидов,
Фергюсоном. Из-за этого он все время злился на нас. Между
тем мы и не думали его обижать. С тех пор как, не щадя затрат,
он вырядился в яркие широчайшие шальвары, желтые, с загнутыми носами туфли, огненную феску, голубую шелковую куртку, подпоясался широким кушаком из узорчатой персидской
материи, заткнул за него целую батарею оправленных в сере-
331
Марк Твен
бро огромных пистолетов и подвесил на ремне устрашающую
кривую саблю, — он стал считать невыразимым оскорблением,
если его называли Фергюсон. Но что ж тут поделаешь? Мы всех
гидов зовем Фергюсонами. Ведь нам не под силу выговаривать
ужасающие иностранные имена.
Наверно, ни один из городов в России, да и не только
в России, не был так сильно разрушен артиллерийским огнем,
как Севастополь. И однако, мы должны быть довольны тем,
что побывали в нем, ибо еще ни в одной стране нас не принимали с таким радушием, — здесь мы чувствовали, что достаточно
быть американцем, никаких других виз нам уже не требовалось. Не успели мы бросить якорь, как на борт явился посланный губернатором офицер, который осведомился, не может ли
он быть нам чем-нибудь полезен, и просил нас чувствовать себя
в Севастополе как дома! Если вы знаете Россию, вы поймете,
что это было верхом гостеприимства. Русские обычно с подозрением относятся к чужеземцам и терзают их бесконечными
отсрочками и придирками, прежде чем выдадут паспорт. Будь
мы из любой другой страны, нам и за три дня не удалось бы
получить разрешения войти в Севастопольский порт, нашему же пароходу было позволено входить в гавань и покидать
ее в любое время. В Константинополе все предупреждали нас
быть поосторожнее с паспортами, следить, чтобы все было записано согласно форме и чтобы паспорта всегда были при нас;
нам рассказывали о многочисленных случаях, когда англичан и других иностранцев многие дни, недели, даже месяцы
задерживали в Севастополе из-за пустяковых неточностей
в паспорте, в чем они к тому же не были виноваты. Я потерял
свой паспорт и отправился в Россию с паспортом своего соседа по каюте, который остался в Константинополе. Прочитав
его приметы в паспорте и взглянув на меня, всякий сразу увидел бы, что у меня с ним сходства не больше, чем с Геркулесом.
Поэтому я прибыл в севастопольскую гавань, дрожа от страха,
почти готовый к тому, что меня уличат и повесят. Но все время,
332
Простаки за границей
пока мы были там, мой истинный паспорт величаво развевался над нашими головами — то был наш флаг. И у нас ни разу
не спросили иного.
Сегодня у нас на борту побывало множество русской и английской публики, и время прошло очень весело. Все они были
прекрасно настроены, и никогда еще наш родной язык не был
мне так мил, как в устах англичан в этом далеком краю. Я много
разговаривал с русскими просто из дружеского расположения,
и то же чувство побуждало их говорить со мной; и я уверен,
что беседа доставила удовольствие обеим сторонам, хотя никто
из нас не понимал друг друга. Впрочем, я больше разговаривал
с англичанами и очень жалею, что мы не можем прихватить
кое-кого из них с собой.
Где только мы не побывали сегодня — и всюду встречали
радушие и внимание. И никто не спрашивал нас о паспортах.
Несколько высших чиновников предложили нам отправиться морем на небольшой курорт в тридцати милях отсюда
и нанести визит императору. Он сейчас отдыхает там. Чиновники обещали позаботиться, чтобы нам был оказан самый
сердечный прием. Они обещали, что, если мы согласимся, они
не только известят императора телеграммой, но даже пошлют
специального курьера, чтобы предупредить о нашем посещении. К сожалению, времени у нас было в обрез, и главное —
уголь был на исходе, поэтому мы сочли за благо отказаться
от редкостного удовольствия завязать знакомство с настоящим
императором.
Помпея сохранилась куда лучше Севастополя. В какую
сторону ни глянь, всюду развалины, одни только развалины!
Разрушенные дома, обвалившиеся стены, груды обломков —
полное разорение. Будто чудовищное землетрясение всей своей мощью обрушилось на этот клочок суши. Долгих полтора
года война бушевала здесь и оставила город в таких развалинах, печальнее которых не видано под солнцем. Ни один дом
не остался невредимым, ни в одном нельзя жить. Трудно пред-
333
Марк Твен
ставить себе более ужасное, более полное разрушение. Дома
здесь были сооружены на совесть, сложены из камня, но пушечные ядра били по ним снова и снова, срывали крыши, разрубали стены сверху донизу, и теперь на полмили здесь тянутся одни
разбитые печные трубы. Даже угадать невозможно, как выглядели эти дома. У самых больших зданий снесены углы, колонны расколоты пополам, карнизы разбиты вдребезги, в стенах
зияют дыры. Иные из них такие круглые и аккуратные, словно
их просверлили дрелью. Другие пробиты не насквозь, и в стене
остался такой ровный, гладкий и четкий след, словно его нарочно шлифовали. Тут и там ядра застряли в стенах, и ржавые
слезы сочатся из-под них, оставляя на камне темную дорожку.
От одного поля сражения до другого рукой подать.
Малаховский редут был на кургане, что стоит на краю города.
Редан — на расстоянии ружейного выстрела от Малахова кургана; до Инкермана — миля, до Балаклавы всего час езды. Траншеи, по которым французы подошли к Малахову кургану и обложили его, были подведены вплотную к его отлогим склонам,
так что русские артиллеристы могли бы попасть в противника
просто камнем. Снова и снова французы кидались на маленький Малахов курган и всякий раз с огромными потерями откатывались назад. Наконец они выбили русских и захватили
курган; русские попытались отступить к городу, но англичане
уже завладели Реданом, и огненная стена преградила путь русским, им оставалось лишь вернуться и либо снова завладеть
Малаховым курганом, либо погибнуть под огнем его пушек.
И они вернулись — и взяли курган, и брали его два или три
раза; но даже их отчаянная доблесть была напрасна, и в конце
концов им пришлось уступить.
На этом страшном поле брани, где с таким неистовством
бушевала смерть, теперь все спокойно — ни звука, ни живой
души, кругом безлюдно, безмолвно, на всем печать запустения.
Больше тут нечего было делать, и началась охота за сувенирами. «Квакер-Сити» завалили грудами реликвий. Их тащили
334
Простаки за границей
с Малахова кургана, с Редана, из Инкермана, из Балаклавы —
отовсюду. Тащили пушечные ядра, сломанные шомполы, осколки шрапнели — железного лома хватило бы на целый шлюп.
Некоторые приносили даже кости, тащили их издалека, с трудом — и не на шутку огорчались, когда доктор объявлял, что это
кости мула или вола. Я был уверен, что уж кто-кто, а Блюхер
не упустит такого случая. Он принес на борт полный мешок
сувениров и собрался за другим. Но я уговорил его не ходить.
Его каюта и так уже превратилась в настоящий музей всякой
дряни, собранной им во время путешествия. Теперь он наклеивает ярлыки на свои трофеи. Недавно один из них попался мне
на глаза, ярлычок гласил: «Обломок русского генерала». Я вынес его на свет, чтобы лучше разглядеть, — это был обломок
лошадиной челюсти с двумя уцелевшими зубами.
— Обломок русского генерала! — сказал я сердито. —
Экая чепуха. Неужели вы так ничему и не научитесь?
— Не кипятитесь, старушка ничего не заметит, — только
и ответил он, имея в виду свою тетушку.
Блюхер в последнее время не церемонится со своими
экспонатами. Пренебрегая всеми правилами, он сваливает
их в кучу, а потом преспокойно наклеивает какие попало ярлычки, нимало не заботясь об истине, достоверности или хотя бы
правдоподобии. Я сам видел, как он расколол камень пополам
и на одну половину наклеил ярлычок «Обломок кафедры Демосфена», а на другую: «Покров с гробницы Абеляра и Элоизы».
Случалось, он набирал по обочине дороги горсть мелких камней, приносил их на корабль, и, когда наклеивал на них ярлыки, оказывалось, что они добыты из двадцати знаменитых
мест, лежащих друг от друга за тридевять земель. Я, конечно,
протестовал против столь грубого посягательства на истину
и разум, но все было напрасно. Всякий раз он преспокойно отвечал: «Это не имеет значения — старушка ничего не заметит».
Что тут возразишь? С тех пор как мы, четверо счастливцев, совершили ночную вылазку в Афины, ему доставляет истинное
335
Марк Твен
удовольствие оделять всех и каждого на корабле камешками
с Марсова холма, где проповедовал апостол Павел. Он подобрал все эти камешки на берегу, напротив того места, где стоял
наш корабль, но уверяет, будто раздобыл их у одного из нашей
четверки. Впрочем, мне незачем изобличать обман — Блюхеру
от этого удовольствие, а остальным никакого вреда. Он говорит, что до тех пор, пока берег в пределах досягаемости, его
запас сувениров с Марсова холма не иссякнет. Что ж, он ничуть
не хуже других. Как я не раз замечал, все путешественники восполняют пробелы в своих коллекциях подобным же образом.
Теперь у меня до самой смерти не будет доверия ко всяким сувенирам и реликвиям.
Глава IX
Девять тысяч миль на восток. — Российское подобие американского города. —
Запоздалая благодарность. — Мы посетили самодержца всея Руси.
Мы заехали так далеко на восток — на сто пятьдесят пять
градусов долготы от Сан-Франциско, — что моим часам уже
не под силу угнаться за временем. Они совсем сбились с толку и остановились. По-моему, они поступили мудро. Между
Севастополем и Тихоокеанским побережьем разница во времени огромная. Когда здесь шесть часов утра, в Калифорнии
идет еще позапрошлая неделя. Вполне извинительно, что мы
немного запутались во времени. Эти неурядицы и волнения
из-за дней и часов вконец измучили меня, я опасался, что это
не пройдет мне даром и ко мне уж никогда не вернется чувство времени; но когда оказалось, что я безошибочно угадываю
время обеда, блаженное спокойствие снизошло на меня и всем
страхам и сомнениям пришел конец.
336
Простаки за границей
От Севастополя до Одессы часов двадцать пути; Одесса —
самый северный порт на Черном море. Мы вошли сюда главным
образом за углем. В Одессе сто тридцать три тысячи жителей,
и она растет быстрее любого небольшого города вне Америки.
Одесса — открытый порт и крупнейший в Европе хлебный рынок. Одесский рейд полон кораблей. Сейчас ведутся работы
по превращению открытого рейда в обширную искусственную гавань. Она будет со всех сторон окружена массивными
каменными причалами, один из них будет выдаваться в море
по прямой линии более чем на три тысячи футов.
Сойдя на берег, я ступил на мостовые Одессы, и впервые
после долгого-долгого перерыва наконец почувствовал себя
совсем как дома. По виду Одесса точь-в-точь американский город: красивые широкие улицы, да к тому же прямые; невысокие
дома (в два-три этажа) — просторные, опрятные, без всяких
причудливых украшений; вдоль тротуаров наша белая акация;
деловая суета на улицах и в лавках; торопливые пешеходы;
дома и все вокруг новенькое с иголочки, что так привычно
нашему глазу; и даже густое облако пыли окутало нас словно привет с милой нашему сердцу родины, — так что мы едва
не пролили благодарную слезу, едва удержались от крепкого
словца, как то освящено добрым американским обычаем. Куда
ни погляди, вправо, влево, — везде перед нами Америка! Ничто
не напоминает нам, что мы в России. Мы прошлись немного,
упиваясь знакомой картиной, — но вот перед нами выросла
церковь, пролетка с кучером на козлах, — и баста! — иллюзии как не бывало. Купол церкви увенчан стройным шпилем
и закругляется к основанию, напоминая перевернутую репу,
а на кучере надето что-то вроде длинной нижней юбки без обручей. Все это заграничное, и экипажи тоже выглядят непривычно, но все уже наслышаны об этих диковинках, и я не стану
их описывать.
Пароход должен был простоять здесь всего сутки, чтобы запастись углем; из путеводителей мы с радостью узнали,
337
Марк Твен
что в Одессе совершенно нечего осматривать, — итак, перед
нами целый свободный день, спешить некуда и можно сколько
угодно бродить по городу и наслаждаться бездельем. Мы слонялись по базарам и с неодобрением отзывались о нелепых
и удивительных нарядах крестьян из дальних деревень, изучали жителей города, насколько это возможно по внешнему виду,
и в довершение всех удовольствий до отвала наелись мороженым. В пути мы не часто лакомимся мороженым, и уж дорвавшись до него — кутим вовсю. Дома мы никогда не соблазнялись
мороженым, но теперь взираем на него с восторгом, ибо в этих
пышущих жаром восточных странах его не часто встретишь.
Нам попались всего-навсего два памятника, и это тоже
было истинное благодеяние. Один — бронзовая статуя герцога де Ришелье, внучатого племянника прославленного кардинала. Он стоит над морем на широком красивом проспекте,
а от его подножья вниз к гавани спускается гигантская каменная лестница — в ней двести ступеней, каждая пятидесяти футов длиной, и через каждые двадцать ступеней — просторная
площадка. Это великолепная лестница, и когда люди взбираются по ней, они кажутся издали просто муравьями. Я упоминаю
об этой статуе и лестнице потому, что у них есть своя история.
Ришелье основал Одессу, отечески заботился о ней, посвятил ей
свой изобретательный ум, умел мудро рассудить, что послужит
ей на благо, не скупясь отдавал ей свое богатство, привел ее
к подлинному процветанию, так что она, пожалуй, еще сравняется с величайшими городами Старого Света, на собственные деньги выстроил эту великолепную лестницу и… И что же!
Люди, для которых он столько сделал, равнодушно смотрели,
как он однажды спускался по этим самым ступеням, — он был
стар, беден, у него ничего не осталось, — и никто не помог ему.
А когда много лет спустя он умер в Севастополе, почти нищий,
всеми забытый, они устроили собрание, щедро жертвовали
по подписке и вскоре воздвигли этот прекрасный памятник —
подлинное произведение искусства — и назвали его именем
338
Простаки за границей
одну из главных улиц города. Это напоминает мне слова матери Роберта Бернса, — когда ему воздвигли величественный
памятник, она сказала: «Ах, Робби, ты просил у людей хлеба,
а они тебе подали камень».
В Одессе, как и в Севастополе, нам горячо советовали посетить императора. Его величеству послали телеграмму, и он выразил готовность удостоить нас аудиенции. Итак, мы снимаем ся
с якоря и отплываем к императорской резиденции. Какая теперь
поднимется суматоха! Какие пойдут торжественные совещания,
сколько будет создано важных комитетов!.. Как все примутся начищать и наглаживать фраки и белые шелковые галстуки! Стоит
мне вообразить, сколь устрашающее и грандиозное испытание
нам предстоит, как мое пылкое желание побеседовать с настоящим императором заметно остывает. Куда девать руки? А ноги?
А с самим собой что прикажете делать?
Глава X
Летний дворец царя. — Готовимся к тяжелому испытанию. — На приеме
у императора. — В гостях у великого князя. — Очаровательная вилла. — Визит
генерал-губернатора. — Высокопоставленные гости.
Уже три дня, как мы бросили якорь в Ялте. Место это живо напомнило мне Сьерра-Неваду. Высокие суровые горы стеной
замыкают бухту, их склоны щетинятся соснами, прорезаны
глубокими ущельями, то здесь, то там вздымается к небу седой утес, длинные прямые расселины круто спускаются от вершин к морю, отмечая путь древних лавин и обвалов, — все
как в Сьерра-Неваде, верный ее портрет.
Деревушка Ялта гнездится внизу амфитеатра, который,
отступая от моря, понемногу подымается и переходит в крутую
горную гряду, и кажется, что деревушка эта тихо соскользнула
339
Марк Твен
сюда откуда-то сверху. В низине раскинулись парки и сады знати, в густой зелени то там, то тут вдруг сверкнет, словно яркий
цветок, какой-нибудь дворец. Очень красивое место.
У нас на борту побывал консул Соединенных Штатов —
одесский консул. Мы собрались в салоне и потребовали, чтобы
он объяснил, да поскорее, как нам вести себя, чтобы не ударить
лицом в грязь. Он произнес целую речь. И первые же его слова развеяли в прах все наши надежды: он ни разу не присутствовал на дворцовых приемах (троекратное «увы» консулу).
Однако он бывал на приемах у одесского генерал-губернатора
и не раз беседовал с людьми, принятыми при русском и иных
дворах и, уж поверьте, прекрасно представляет себе, что за испытание нам предстоит (новая вспышка надежды). Он сказал,
что нас много, а летний дворец невелик — просто большой
особняк, поэтому нас, наверное, примут по-летнему — в саду;
мы должны будем стать все в ряд — мужчины во фраках, белых лайковых перчатках и при белых галстуках, дамы в светлых платьях, шелковых или еще каких-нибудь; в положенное
время — ровно в полдень — появится император, окруженный свитой в блестящих мундирах, и медленно пройдет вдоль
строя, — одному кивнет, другому скажет несколько слов. Едва
император появится, все лица должны мгновенно озариться
радостной, восторженной улыбкой — улыбкой любви, благодарности, восхищения, — и все разом должны поклониться,
без подобострастия, но почтительно и с достоинством; через
пятнадцать минут император удалится во дворец, и мы можем
отправляться домой. У нас словно гора упала с плеч. Видимо,
это не так уж трудно. Никто из нас не усомнился, что сумеет,
поупражнявшись немного, стоять в шеренге, особенно когда
рядом стоят другие; никто не усомнился, что сумеет поклониться, не наступив на фалды фрака и не сломав себе шею, —
короче говоря, мы уверовали, что сумеем разыграть все номера этого представления — кроме универсальной улыбки.
Консул сказал также, что нам следует составить небольшой
340
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]