Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Простаки за границей, или Путь новых паломников
.pdf
Простаки за границей
низвергается с горы, окунулись в ледяную воду; не знай я,
что это главный источник священной реки, я мог бы подумать,
что ванна эта мне даром не пройдет. Ведь, по словам доктора Б.,
я заболел холерой оттого, что в полдень искупался в ключевой
воде Аваны, реки дамасской; впрочем, у меня от всякого купания начинается холера.
Наши неисправимые паломники опять натащили полные карманы разных обломков и осколков. Пора бы уже положить конец этому злу. Они отбивали кусочки от гробницы
Ноя, от прекрасных статуй баальбекских храмов, от дома Иуды
и Анании в Дамаске, с могилы Нимрода, сильного зверолова,
с древних стен баниасского замка, на которых еще не совсем
стерлись греческие и римские надписи, а теперь они дробят
и терзают древние арки, на которые взирал сам Иисус во плоти.
Да сохранит небо священную могилу, когда они нагрянут
в Иерусалим.
Здешние руины ничем не примечательны. Тут сохранились массивные стены большого квадратного сооружения,
которое было некогда крепостью; тут много древних тяжеловесных арок, которые почти совсем погребены под осколками,
так что их едва видно; тут в толстостенной трубе по сей день
стремит свои воды кристальный ручей, от которого берет начало Иордан; в склоне горы сохранился фундамент мраморного
храма, построенного Иродом Великим, — еще можно увидеть
обломки выложенного прекрасной мозаикой пола; тут диковинный каменный мост, возведенный, быть может, еще до Ирода;
повсюду, на тропинках и под деревьями, валяются коринфские
капители, разбитые порфировые колонны и мелкие обломки
статуй; и вон там, наверху, на краю обрыва, с которого низвергается поток, уже почти совсем стерлись греческие и римские
надписи, прославляющие лесного бога Пана, которому некогда
поклонялись греки, а за ними и римляне. Но теперь на развалинах разрослись кусты и деревья; жалкие хижины горсточки
грязных арабов прилепились к обвалившимся древним стенам;
411
Марк Твен
глядя на это сонное, оцепеневшее захолустье, с трудом веришь,
что некогда, пусть даже две тысячи лет назад, здесь был оживленный, прочно выстроенный город. И однако именно здесь
произошло событие, ставшее источником многих деяний, которым посвящены страницы и томы истории человечества. Здесь,
на этом самом месте, Христос сказал Петру:
Ты Петр, и на сем камне я создам церковь мою и врата ада не одо-
леют ее;
и дам тебе ключи Царства Небесного; и что свяжешь на земле,
то будет связано на небесах; и что разрешишь на земле, то будет разрешено на небесах.
На этих кратких изречениях покоится все могучее здание
римской церкви; в них заложена основа безмерной власти пап
над мирскими делами и их божественное право предать душу
проклятию или очистить ее от греха. Стремясь удержать за собой положение «единственной истинной церкви», на которое
притязает католичество, римская церковь воюет и трудится вот
уже много столетий и не ослабит усилий до скончания века.
Пожалуй, лишь благодаря этим памятным словам, приведенным мною, разрушенный город и по сей день возбуждает в людях интерес.
Странное это ощущение — стоять на земле, по которой некогда ступала нога Спасителя. Все здесь вызывает чувство подлинности и осязаемости, а ведь это никак не вяжется с той неопределенностью, тайной, нереальностью, которые обычно нераздельны с представлением о божестве. У меня все еще не укладывается в голове, что я сижу на том самом месте, где стоял Бог,
гляжу на тот ручей и на те горы, на которые смотрел и он, и меня
окружают смуглые мужчины и женщины, чьи предки видели его
и даже разговаривали с ним запросто, как стали бы разговаривать с любым, самым обыкновенным чужестранцем. Непонятно
мне это, — на мой взгляд, боги всегда были очень далеки от нас,
грешных, и скрывались где-то в облаках.
412
Простаки за границей
Утром, когда мы завтракали, вдоль границы нашего лагеря, словно обведенного заколдованным кругом, как всегда,
собрались бедняки, терпеливо ожидая крох, которые им, быть
может, подадут, сжалившись над их убожеством и нищетой. Тут
были старики и дети с коричневой и с желтой кожей. Среди
мужчин есть рослые, крепкие (мало где увидишь таких силачей
и красавцев, как на Востоке), но все женщины и дети старообразны, унылы, измучены голодом. Они напомнили мне индейцев. Они почти нагие, но их скудные одежды пестры и причудливы. Любое пустяковое украшение или побрякушку они
пристраивают так, чтобы оно сразу же бросалось в глаза. Они
сидели молча и с неистощимым упорством следили за каждым
нашим движением, следили неотступно, как умеют одни только
индейцы, — беззастенчиво и без жалоб; от этих взглядов белому становится не по себе, они будят в нем зверя, и он готов
истребить все племя.
У этих людей есть и другие черты, которые я замечал
у благородных краснокожих: на них кишат паразиты, и тела
их покрыты корой запекшейся грязи.
Маленькие дети находятся в самом жалком состоянии —
у всех гноятся глаза, и они страдают еще многими иными болезнями. Говорят, на всем Востоке не найти ребенка, который
не страдал бы глазами, и каждый год тысячи детей слепнут
на один, а то и на оба глаза. Я думаю, так оно и есть, потому
что каждый день встречал множество слепых, и не помню, чтобы хоть раз видел ребенка со здоровыми глазами. Можете вы
представить себе, чтобы в Америке женщина битый час держала своего ребенка на руках и не попыталась согнать тучи мух,
облепивших его глаза? А здесь я это вижу каждый день. И всякий раз у меня кровь стынет в жилах. Вчера нам повстречалась женщина верхом на ослике, с младенцем на руках; издали
мне показалось, что ребенок в очках, и я еще подумал, как эта
женщина могла позволить себе такую роскошь. Но, подъехав
ближе, мы увидели, что это не очки, а мухи, расположившиеся
413
Марк Твен
лагерем вокруг его глаз, а еще один отряд их производил разведку на носу. Мухи были в восторге, ребенок не протестовал,
а потому и мать не вмешивалась.
Едва арабы прослышали, что среди нас есть врач, они
стали стекаться к нам со всех сторон. Доктор Б. по доброте душевной взял ребенка у сидевшей неподалеку женщины
и чем-то промыл его больные глаза. Женщина ушла и подняла
на ноги всех своих соплеменников — и уж тут было на что посмотреть! Увечные, хромые, слепые, прокаженные — все немощи, порожденные ленью, грязью и беззаконием, — все были
представлены на этом конгрессе, созванном в какие-нибудь десять минут, и народ все еще прибывал. Каждая женщина принесла больного младенца — если уж не своего, то соседского.
Какие почтительные, благоговейные взоры обращали они
к этой пугающей, таинственной силе — Доктору! Они следили,
как он доставал свои склянки и пузырьки, как отсыпал белый
порошок, как отмерял по капле одну драгоценную жидкость
за другой, они не пропускали ни единого его движения, не сводили с него зачарованных глаз, и ничто не могло разрушить
это очарование. Без сомнения, они верили, что он всемогуществом равен Богу. Когда они получали свою долю лекарств,
глаза их сияли радостью, — хотя по натуре это народ неблагодарный и бесстрастный, — на каждом лице была написана непоколебимая вера, что нет на свете силы, которая помешала бы
теперь больному исцелиться.
Христос знал, чем привлечь сердца этого простодушного,
суеверного, терзаемого недугами народа: он исцелял страждущих. В это утро, когда по всей округе разнеслась весть о том,
что наш доктор, простой смертный, помог больному ребенку,
люди сбежались к лагерю, окружили доктора и глядели на него
с благоговением, хотя еще не знали, будет ли толк от его снадобий. Их предки, которые ничуть не отличались от них ни цветом
кожи, ни одеждой, ни обычаями и нравами, ни простодушием,
толпами стекались к Христу, — и не диво, что, когда на глазах
414
Простаки за границей
у них он единым словом исцелял страждущего, они стали поклоняться ему. Не диво, что молва о его деяниях передавалась
из уст в уста. Не диво, если толпы, следовавшие за ним, были
столь велики, что однажды — в тридцати милях отсюда — больного пришлось спустить в дом через крышу, ибо невозможно
было пробиться к двери; не диво, что в Галилее несчетные толпы собрались послушать его и ему пришлось проповедовать
с лодки, которая отошла от берега; не диво, что, даже когда он
удалился в пустыню близ Вифсаиды, пять тысяч человек последовали за ним и нарушили его уединение; и если бы он не накормил их при помощи чуда, ему пришлось бы видеть, как они
терпят голод из-за своей безграничной веры и преданности;
не диво, что, когда в те дни в каком-либо городе начиналось
волнение и сутолока, сосед объяснял соседу: «Говорят, пришел
Иисус из Назарета!»
Итак, я уже сказал, что доктор оделял всех лекарствами
до тех пор, пока было чем оделять, и он прославил себя этим
по всей Галилее. Среди пациентов был и ребенок дочери шейха, ибо даже у этой горстки оборванных нищих, погрязших
в болезнях и грехе, есть его величество шейх — жалкая старая
мумия, которую естественнее было бы увидать в богадельне,
чем на посту верховного правителя этого племени несчастных,
полуголых дикарей. Принцессе — я имею в виду дочь шейха —
всего лет тринадцать-четырнадцать, у нее милое, хорошенькое личико. Это единственная из всех встреченных нами в Сирии женщин, которая не страшна как смертный грех, поэтому
при виде ее праведник не осквернит бранью день субботний.
Однако ребенок ее наводил на грустные размышления: бедняжка был ужасающе худ, кожа да кости, и смотрел на нас так жалобно, будто понимал, что если сейчас ему не посчастливится,
то больше уж надеяться не на что; и все мы исполнились к нему
самым искренним, неподдельным состраданием.
Но я слышу, что моя новая лошадь, видимо, решила сломать себе шею, натыкаясь на канаты, которыми закреплены
415
Марк Твен
наши шатры, и мне придется пойти ловить ее. С Иерихоном
я распрощался. Новым конем тоже не очень-то похвастаешь. Одна задняя нога у него вихляет, а другая — прямая
и негнущаяся, как жердь. Он почти совсем беззубый и слеп,
как летучая мышь. Нос был когда-то перебит и теперь изогнут, как колено, нижняя губа отвисает, как у верблюда, уши
коротко обрублены. Я не сразу подобрал ему имя, но в конце
концов решил назвать его Баальбеком — за то, что он такая
редкостная развалина. Я не могу не говорить о своих лошадях — ведь мне предстоит долгое, утомительное путешествие,
и естественно, что я думаю о них почти столько же, сколько
о вещах куда более значительных.
Мы ублаготворили наших паломников, проделав тяжкий
путь от Баальбека до Дамаска, но лошади Дэна и Джека пришли
в полную негодность, и надо было заменить их другими. Драгоман сказал, что лошадь Джека издохла. Я поменялся лошадьми
с Магометом — царственного вида египтянином, адъютантом
нашего Фергюсона. Фергюсоном я называю, разумеется, нашего драгомана Авраама. Я выбрал эту лошадь не потому, что она
мне приглянулась, а потому, что не посмотрел на ее спину.
Я не хочу видеть ее. Я видел спины всех остальных лошадей
и заметил, что почти у всех они стерты и покрыты ужасными
язвами, которые уже много лет никто не промывал и не смазывал. От одной мысли, что придется весь день подвергать лошадь
этой немыслимой, мучительной пытке, становится тошно.
Должно быть, моя лошадь ничем не отличается от остальных,
но я хоть могу утешаться тем, что не знаю этого наверняка.
Надеюсь, что впредь я буду избавлен от восторгов и умилений по поводу арабов, которые будто бы боготворят своих
лошадей. В детстве я мечтал быть арабом, жителем пустыни,
владеть прекрасной кобылицей по имени Селим, Вениамин
или Магомет, мечтал, что буду кормить ее из своих рук, и она
будет заходить в шатер, и я научу ее тереться об меня и ласково глядеть на меня своими большими нежными глазами;
416
Простаки за границей
и я воображал, как в такую минуту появится чужестранец
и предложит мне за нее сто тысяч долларов, чтобы я мог поступить, как истый араб, — соблазненный деньгами, я буду колебаться, но любовь к моей кобылице возьмет верх, и я наконец
скажу: «Расстаться с тобой, красавица моя? Никогда в жизни!
Прочь, искуситель, я презираю твое золото!» — и тут же вскочу
в седло и как ветер помчусь по пустыне!
И вот теперь я вспоминаю свои мечты. Если арабы, о которых я читал в книгах, похожи на здешних арабов — их любовь к прекрасным кобылицам обман. У тех, которых я знаю,
нет любви к лошадям, нет ни капли жалости, и они не знают,
как обращаться с лошадью, как заботиться о лей. В Сирии чепрак — это просто стеганая подстилка толщиной в два-три
дюйма. Его никогда не снимают с лошади, ни днем, ни ночью.
Он насквозь пропитан потом, грязен и облеплен шерстью.
Он просто не может не разводить болячек. Этим разбойникам
и в голову не приходит вымыть лошади спину. И в шатры лошадей не вводят, они остаются под открытым небом в любую
погоду. Взгляните на моего Баальбека, на эту несчастную развалину с подрезанными ушами, и пожалейте о былых восторгах,
которые вы попусту потратили на вымышленных Селимов!
Глава XIX
Дан. — Васан. — Геннисарет. — Обрывки истории. — Облик страны. — Бедуиныпастухи. — Бедуины мистера Граймса. — Поле битвы Иисуса Навина. — Битва
Барака. — Запустение.
После часа езды по неровной, каменистой полузатопленной дороге и по васанским дубравам мы прибыли в Дан.
Здесь на невысоком пригорке берет начало широкий
прозрачный ручей, у подножья он образует неглубокое озеро
417
Марк Твен
и потом устремляется по равнине бурным полноводным потоком. Это озерко — один из главных истоков Иордана. Берега его
и берега ручья окаймлены цветущими олеандрами, но все же
при виде этих невыразимых словами красот уравновешенный
человек не станет биться в судорогах, как можно вообразить,
начитавшись книг о путешествиях по Сирии.
Если с того места, о котором я говорю, выстрелить
из пушки, ядро вылетит за пределы Святой Земли и упадет
в трех милях от нее, на неосвященной почве. Всего час прошел, как мы перешли границу и оказались в Святой Земле, мы
еще не успели проникнуться сознанием, что под ногами у нас
совсем иная почва, чем та, к которой мы привыкли, а сколько
исторических имен уже зазвучало вокруг! Дан, Васан, озеро
Хула, истоки Иордана, море Галилейское. Отсюда они видны
все, кроме последнего, но и до него рукой подать. Деревушка
Васан некогда была царством, которое славилось своими тельцами и дубами, как о том поведало нам Священное Писание.
Озеро Хула — это и есть библейские воды Мером. Дан стоял
на северной границе Палестины, а Вирсавия на южной —
вот откуда пошло выражение «от Дана до Вирсавии». Это
все равно что наше «от Мэна до Техаса» или «от Балтиморы
до Сан-Франциско». И наше речение и израильское, оба означают одно и то же — большое расстояние. На медлительных
верблюдах и ослах путешествие от Дана до Вирсавии — миль
полтораста или немногим больше — отнимало семь дней,
при этом израильтяне пересекали всю свою страну из конца
в конец и пускались в путь только после долгих сборов и сложных приготовлений. Когда блудный сын отправился в «дальнюю сторону», похоже, что он ушел всего миль за девяносто,
не больше. Ширина Палестины миль сорок, самое большее
шестьдесят. Из штата Миссури можно нарезать три Палестины, и земли еще останется, а пожалуй, хватит и на всю четвертую. От Балтиморы до Сан-Франциско несколько тысяч
миль, но через два-три года я смогу проделать это путешествие
418
Простаки за границей
поездом за те же семь дней
1
. Если я буду жив, я непременно
время от времени буду прибегать к услугам железной дороги,
чтобы пересечь континент, но с меня вполне хватит одного
путешествия от Дана до Вирсавии. Оно, вероятно, куда труднее. Итак, если мы услышим, что израильтянам расстояние
от Дана до Вирсавии казалось огромным, не будем задирать
нос, ибо это было и есть огромное расстояние, если к вашим
услугам нет железной дороги.
На небольшом пригорке, о котором я уже упоминал,
стоял некогда финикийский город Лэйш. Морские разбойники
из Цоры и Эскола завладели им и жили там свободно и беспечно, поклоняясь богам собственного изделия, а когда они приходили в негодность, крали идолов у своих соседей. Иеровоам
сделал золотого тельца, чтобы привлечь народ свой и удержать
его от опасных поездок в Иерусалим, которые могли кончиться
тем, что сердце народа вновь обратится к истинному государю.
При всем моем почтении к древним израильтянам я не могу
не заметить, что они не всегда были столь добродетельны, чтобы устоять перед соблазном золотого тельца. Человеческая природа мало изменилась с тех пор.
Веков сорок тому назад арабские цари из Месопотамии
разграбили город Содом и среди прочих пленников захватили
патриарха Лота; они повели его в свои владения, а по дороге
завернули в Дан. Они привели его сюда, и Авраам, который
преследовал их, темной ночью неслышно прокрался меж шелестящих олеандров, скрываясь в тени величавых дубов, напал на спящих победителей и лязгом мечей пробудил их от сна.
Он отнял у арабов Лота и всю прочую добычу.
Мы продолжали путь. Теперь мы ехали зеленой долиной,
миль шести в ширину и пятнадцати в длину. Ручьи, которые
считаются истоками Иордана, текут по ней и вливаются в озеро
1
Когда писались эти строки, железная дорога еще не была закончена. —
Прим. авт.
419
Марк Твен
Хула; оно неглубокое, трех миль в поперечнике, и в южном
конце его берет начало река Иордан. Озеро окружено обширной топью, поросшей тростником. Между топью и стеной гор
лежит довольно широкая полоса плодородной земли; на краю
долины, со стороны Дана, топь отступает, и добрая половина
земли плодородна и орошается истоками Иордана. Земли здесь
вполне хватило бы для одной фермы. Это почти оправдывает
восторги тех соглядатаев, которые привели неутомимых искателей приключений в Дан. Они сказали: «Мы видели землю,
и она прекрасна. Нет здесь недостатка ни в чем, и все там есть,
чем богата земля».
Их восторги оправданы хотя бы тем, что они никогда
еще не видали такого благодатного края. Земля эта вполне могла прокормить шестьсот мужчин вместе с их семьями.
Когда мы спустились на равнинную часть фермы, оказалось, что здесь можно пустить лошадей рысью. Это выдающееся
событие.
День за днем мы мучительно карабкались по бесконечным горам и скалам, и когда вдруг выехали на эту изумительную, совершенно ровную дорогу, каждый вонзил шпоры в бока
своей лошади и поскакал с такой скоростью, о какой можно
было только мечтать и какая в Сирии казалась совершенно недостижимой.
Местами земля здесь возделана; акр-другой плодородной почвы, на которой кое-где торчат сухие, не толще пальца,
прошло годние стебли кукурузы, — редкая картина в этой стране. Но в такой стране — это волнующее зрелище. Неподалеку
бежит ручей, и на его берегах стадо овец и забавных сирийских
коз с наслаждением уплетает гравий. Я не поручусь, что так оно
и было на самом деле, — я лишь предполагаю, что они ели гравий, потому что больше там есть было нечего. Пастухи были
точной копией Иосифа и его братьев; на этот счет у меня нет
никаких сомнений. Это рослые, мускулистые бедуины с очень
темной кожей и иссиня-черными бородами. У них сурово
420
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]