Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Простаки за границей, или Путь новых паломников
.pdf
Простаки за границей
Все лгут и плутуют — во всяком случае, все, кто занимается коммерцией. Даже иностранцы и те вскоре опускаются
до этого местного обычая и, продавая и покупая в Константинополе, быстро научаются лгать и обманывать, как заправские
греки. Я говорю: «как греки», потому что считается, что они
больше всех грешат этим. Несколько американцев, давно живущих в Константинополе, утверждают, что большинство турков заслуживает кое-какого доверия, но мало кто поручится,
что у греков можно обнаружить хоть какую-нибудь добродетель, — во всяком случае, без испытания огнем.
Я склоняюсь к мысли, что знаменитых константинопольских псов выставляли в ложном свете — их просто оклеветали.
Меня приучили думать, что на улицах они кишмя кишат, так
что ни пройти, ни проехать; что они передвигаются чуть ли
не стройными взводами, ротами, батальонами и решительно
и свирепо атакуют все, что им ни приглянется; и что по ночам
их дикий вой заглушает все остальные звуки. Но собаки, которых я здесь увидел, совсем другие.
Я встречал их повсюду, но вовсе не такими мощными
отрядами. Больше десятка или двух за раз мне не попадалось.
И, днем ли, ночью ли, добрая половина их спала крепким сном,
а у остальных тоже глаза слипались. Еще никогда в жизни
не видел я таких убогих, изголодавшихся, убитых горем дворняг, с такими скорбными физиономиями. Жестоко насмехаются над ними те, кто обвиняет их, будто они захватывают добычу
силою оружия. Да у них едва ли достанет энергии или дерзости
перейти на другую сторону улицы, — по крайней мере я, кажется, ни разу не видел, чтобы хоть одна из них отправилась
в столь далекое путешествие. Они все изувеченные, шелудивые,
облезлые, у иной шерсть местами так спалена, что в ней пролегли широкие дороги, словно это вовсе и не шкура, а карта наших новых территорий. Это самые жалкие, самые униженные
и самые несчастные существа на свете. Морды у них неизменно меланхоличные и безнадежно унылые. Константинополь-
321
Марк Твен
ские блохи облюбовали пролысины покрытых коростой псов
и предпочитают их обширным пастбищам здоровых псов; эти
лишенные растительности пятна пришлись им как нельзя более
по вкусу. Однажды я видел, как шелудивый пес собрался расправиться с блохой, но тут его внимание отвлекла муха, и он попытался поймать ее, но блоха снова напомнила о себе, и он совсем расстроился, горестно поглядел сперва на свой блошиный
выгон, потом на проплешины, потом испустил тяжелый вздох
и уронил голову на лапы. Задача оказалась ему не по зубам.
Псы спят на улицах по всему городу. По-моему, на каждый
квартал приходится в среднем по восемь-десять штук. Бывает,
конечно, и пятнадцать и двадцать на квартал. У них нет хозяев,
и непохоже, чтобы их связывали узы дружбы. Но весь город
они поделили между собой на участки, и псы каждого участка,
будь то полквартала или десять кварталов, не выходят за его
пределы. Горе псу, нарушившему границу! Соседи в два счета
выдерут у него остатки шерсти. По крайней мере так говорят.
Но по их виду этого не скажешь.
Целыми днями они спят на улицах. Они служат мне компасом и проводником. Видя, как мирно они спят посреди улицы, а пешеходы, овцы, гуси — все, что движется, — обходят
их стороной, я понимаю, что это еще не та большая улица, где
стоит наш отель, и иду дальше. На главной улице собаки явно
все время настороже: видно, им приходится каждый день уступать дорогу многочисленным экипажам, — и эту настороженность сразу прочтешь на их мордах. Она свойственна лишь собакам этой улицы. Все остальные спят мирно и безмятежно.
Они не двинутся с места, появись здесь хоть сам султан.
На одной узкой улочке (впрочем, они все нешироки)
я видел трех собак, — свернувшись в клубок, они лежали
на расстоянии одного-двух футов друг от друга. Они занимали
всю ширину улочки, от одной сточной канавы до другой. Появилась отара овец голов в сто. Передние овцы стали шагать
прямо по собакам, задние нетерпеливо напирали. Псы лениво
322
Простаки за границей
подняли головы, вздрогнули разок-другой, когда овцы наступали на их ободранные спины, — и со вздохом вновь погрузились
в сонное оцепенение. Яснее, кажется, и словами не скажешь.
Итак, одни овцы перепрыгивали через них, другие пробирались
между ними, время от времени наступая острыми копытами им
на ноги, а когда, подняв облако пыли, все стадо прошло по ним,
собаки чихнули разок-другой, но так и не сдвинулись с места.
Я всегда считал себя лентяем, но по сравнению с константинопольскими псами я настоящий паровоз. Ну не удивительная ли
картинка для города с миллионным населением?
Эти псы — городские мусорщики. Таково их официальное
положение, и оно не из легких. Однако это их защита. Если бы
не то, что они приносят пользу, хоть отчасти очищая ужасные стамбульские улицы, их не стали бы долго терпеть. Они
поедают все, что им ни попадется, — дынные корки, гнилой
виноград, всевозможные отбросы и нечистоты, даже останки
своих друзей и родичей, — и, однако, они всегда тощие, всегда
голодные, всегда унылые. Люди не желают убивать их — и никогда не убивают. Говорят, у турков врожденное отвращение
к убийству бессловесных тварей. Но они поступают хуже: они
способны повесить несчастного пса, пинать его ногами, закидывать камнями, ошпарить кипятком и, истерзав до полусмерти, не приканчивают, а предоставляют ему жить и мучиться.
Однажды султан пожелал уничтожить всех псов, и началась бойня, но население Константинополя, ужаснувшись,
подняло такой крик, что пришлось отказаться от этой затеи.
Немного погодя он решил переправить всех собак на один
из островов в Мраморном море. Никто не возражал, и первый
корабль, груженный псами, отправился из города. Но когда
разнеслась весть, что собаки до острова почему-то не доехали,
а ночью все оказались за бортом и погибли, снова поднялся
крик, и план выселения их из города был оставлен.
Итак, псы по-прежнему владеют завоеванными без боя
улицами Константинополя. Я не говорю, что они не воют
323
Марк Твен
по ночам и не кусают людей без красной фески на голове.
Скажу только, что с моей стороны было бы низостью обвинять
их в столь неподобающих поступках, поскольку сам я не видел
этого своими глазами и не слышал своими ушами.
Я был слегка удивлен, увидав турок и греков, продающих
здесь газеты, — здесь, в таинственном краю, где некогда обитали великаны и джинны из «Тысячи и одной ночи», где крылатые кони и многоголовые драконы охраняли заколдованные
замки, где принцы и принцессы летали по воздуху на коврах,
послушных волшебному талисману, где по мановению руки
волшебника за одну ночь вырастали города с домами, сложенными из драгоценных каменьев, и где, покорные чарам,
внезапно замирали оживленные торжища и каждый застывал,
как был — лежал ли он, сидел ли, кто на ходу, кто взмахнув
мечом, безмолвные, неподвижные, — ожидая, когда время отсчитает сто лет!
В этом царстве сна странно видеть мальчишек, продающих газеты. И, по правде говоря, они появились тут не так
давно. Продажа газет родилась в Константинополе с год назад,
она дитя прусско-австрийской войны.
Тут издается одна газета на английском языке — «Левант
Геральд», несколько на французском, но больше всего на греческом. Они выходят, закрываются, пытаются продержаться
и вновь закрываются. Правительство султана не жалует газеты.
Оно не понимает журналистов и журналистики. «Неизвестность всегда пугает», — говорит пословица. По мнению султанского двора, газета — штука загадочная и подлая. Двору знакома чума, время от времени она посещает город и косит людей, унося по две тысячи человек в день, — и газета, на взгляд
государственных мужей, та же чума, только в более легкой
форме. Когда газета заходит слишком далеко, ее закрывают —
набрасываются без предупреждения и душат. Если же она долго
не переступает дозволенных границ, ее все равно прикрывают,
подозревая, что она замышляет какие-то дьявольские козни.
324
Простаки за границей
Представьте себе великого визиря, собравшего на торжественный совет первых вельмож империи, — он по складам читает ненавистную газету и наконец выносит мудрый приговор:
«Листок этот вреден, смысл его темен, он подозрительно безобиден — закрыть его! Предупредить издателя, что мы этого
не потерпим, редактора заточить в тюрьму!»
С изданием газет в Константинополе связаны кое-какие
неудобства. В несколько дней были закрыты одна за другой две
греческие и одна французская газеты. Султан запретил сообщать о победах критян. Время от времени великий визирь посылает в различные редакции сообщения о том, что критский
мятеж окончательно подавлен; и хотя редакторы прекрасно
знают истинное положение дел, им приходится печатать это сообщение. «Левант Геральд» лестно отзывается об американцах,
а потому не пользуется любовью султана, которому не по вкусу
наше сочувствие критянам; чтобы избежать неприятностей,
газете приходится быть сугубо осмотрительной. Однажды рядом с официальным сообщением о разгроме критян редактор
напечатал письмо американского консула на Крите, совсем
по-иному освещавшее события, и был оштрафован за это
на двести пятьдесят долларов. Вскоре он напечатал еще одно
письмо в том же духе — и наградой ему было трехмесячное
тюремное заключение. Я, наверно, мог бы стать в «Левант Геральд» помощником редактора, но уж как-нибудь постараюсь
прожить без этого.
Когда здесь закрывают газету, это означает почти полное разорение издателя. А в Неаполе, по-моему, на подобных
злоключениях ловко спекулируют. Там каждый день закрывают газеты, но назавтра же они выходят под новым названием.
За те десять-двенадцать дней, что мы провели там, одну газету
убивали дважды, и она дважды воскресала на наших глазах.
Разносчики газет там плуты, как, впрочем, и повсюду. Они
играют на человеческих слабостях. Чувствуя, что им едва ли
удастся распродать свой товар, они с таинственным видом шеп-
325
Марк Твен
чут прохожему: «Последний экземпляр, сэр. Двойная цена. Газету только что закрыли!» Человек, конечно, покупает газету
и не находит в ней никакой крамолы. Говорят — я не ручаюсь,
но так говорят, — что иногда издатели какой-нибудь газеты
печатают ультрамятежную статью, весь тираж быстро раздают газетчикам, а сами скрываются, пока гнев правительства
не остынет. Это прекрасно окупается. Конфискация особого
ущерба не наносит. Шрифт и печатные станки не стоят того,
чтобы о них беспокоиться.
В Неаполе только одна английская газета. У нее семьдесят
подписчиков. Издатель наживает состояние медленно, очень
медленно.
Я один раз пытался позавтракать по-турецки, и второго
такого завтрака мне уже до самой смерти не захочется. Двери
маленькой закусочной у самого базара были отворены настежь; тут и стряпали и ели. Повар был грязен, ничем не покрытый стол — тоже. Повар нанизал колбасу на проволоку и положил ее на жаровню. Когда блюдо было готово, он отложил его
в сторонку, но тут вошел печальный, задумчивый пес и ухватил
кусок; впрочем, сперва он обнюхал жаркое и, верно, признал
в нем покойного друга. Повар отобрал мясо у пса и подал его
нам. Джек сказал: «Я пас», — он иногда играет в карты, — и все
мы спасовали вслед за ним. Потом повар испек большую плоскую пшеничную лепешку, положил на нее жареную колбасу
и направился к нам. По дороге он уронил ее в грязь — поднял,
вытер о штаны и подал нам. Джек сказал: «Я пас». И все мы
спасовали. Повар вылил на сковороду несколько яиц и задумчиво поковырял вилкой в зубах, вытаскивая застрявшие куски
мяса, — потом той же вилкой он перевернул яичницу и поднес
ее нам. Джек сказал: «Опять пас». Все последовали его примеру. Что же было делать? Мы снова заказали колбасу. Повар
вытащил проволоку, отделил соответствующую порцию колбасы, поплевал на руки и принялся за работу. Тут мы все разом
спасовали. Мы расплатились и вышли. Вот и все, что я узнал
326
Простаки за границей
о турецких завтраках. Турецкий завтрак, без сомнения, хорош,
но он не лишен некоторых недостатков.
Когда я думаю о том, какую злую шутку сыграли со мной
книги о путешествиях по Востоку, мне всегда хочется позавтракать каким-нибудь из этих авторов. Годами мечтал я о чудесах
турецкой бани, годами обещал себе вкусить этого блаженства.
Сколько раз представлял я себе, что вот лежу я в мраморном
водоеме и вдыхаю разлитый в воздухе дурманящий аромат восточных благовоний, потом орава обнаженных дикарей, едва
различимых в клубах пара, яростно накидывается на меня, они
похлопывают меня, и мнут, и обливают водой, и трут, и скребут,
а потом, пройдя через весь этот искус, я покоюсь некоторое
время на диване, достойном самого султана, потом прохожу
еще через одно тяжкое испытание, куда более устрашающее,
чем первое, и наконец меня закутывают в мягкие ткани, переносят в царственный покой и укладывают на ложе гагачьего
пуха; пышно разодетые евнухи обмахивают меня опахалами,
а я дремлю и грежу или любуюсь на богатые занавеси, пушистые ковры, роскошную мебель, картины, и пью восхитительный кофе, и курю умиротворяющий наргиле, и наконец,
убаюканный неземными благовониями, струящимися из невидимых курильниц, легким персидским табаком и нежным
журчанием фонтанов, напоминающим шум летнего дождя, погружаюсь в мирный сон.
Такую картину рисовал я себе, начитавшись зажигательных книг о путешествиях. Но это оказалось возмутительным,
бесстыдным обманом. Это так же похоже на правду, как ньюйоркские трущобы на сады Эдема. Меня ввели в большой
двор, мощенный мраморными плитами; вокруг тянулись одна
над другой широкие галереи, устланные протертыми циновками, обнесенные некрашеными перилами и обставленные
чем-то вроде колченогих кушеток, на которых лежали грязные старые тюфяки, продавленные девятью поколениями
сменявших друг друга клиентов. Здесь пусто, голо, мрачно;
327
Марк Твен
двор — как конюшня, а галереи — стойла для людей. Прислуживают здесь полуголые, тощие, как скелеты, жулики, в них
нет ни на грош поэзии, романтики, восточного великолепия.
От них не исходит благоухание — как раз наоборот. Их голодные глаза и отчаянная худоба откровенно и красноречиво говорят о том, что им насущно необходимо плотно поесть.
Я вошел в одну из каморок, разделся. Грязный заморыш
повязал вокруг своих бедер что-то вроде пестрой скатерти и накинул мне на плечи белую тряпку. Если бы там была ванна,
то мне было бы самое время помыться, но меня препроводили
вниз по лестнице в сырой, скользкий двор, и тотчас мои пятки
сверкнули в воздухе; но никто и глазом не моргнул: они этого,
конечно, ждали, это входит в перечень размягчающих душу наслаждений, свойственных сему приюту восточной неги. Это,
разумеется, достаточно размягчало, но не способствовало хорошему самочувствию. Затем мне дали деревянные башмаки,
вернее деревянные скамеечки, которые привязывались к ногам кожаными ремешками (все бы ничего, да только я не ношу
обувь пятидесятого размера). Когда я поднимал ногу, скамейки
болтались на ремешках, когда опускал, они становились на пол
под самым неожиданным и неудобным углом, а иногда и вовсе
ложились набок, так что мне грозил вывих лодыжки. Но ведь
это все были восточные наслаждения, и я изо всех сил старался
наслаждаться.
Меня отвели в другую часть конюшни и уложили на нечто
вроде старого соломенного тюфяка, крытого отнюдь не парчой
и не персидской шалью, — это была самая обыкновенная подстилка, какие мне случалось видеть в негритянских кварталах
Арканзаса. В этой мраморной темнице не было ничего, кроме
пяти таких же гробов. Мрачноватая обстановка, что и говорить. Я надеялся, что вот теперь пряные арабские благовония
окутают и разнежат меня, — но нет; скелет, обтянутый медно-красной кожей и опоясанный какой-то тряпкой, принес
мне воды в стеклянном графине, в горлышко которого была
328
Простаки за границей
воткнута зажженная курительная трубка с гибким черенком
в ярд длиной и медным мундштуком.
Вот оно наконец, знаменитое наргиле, то самое, которое
на всех картинках курит турецкий султан. Это уже походило
на восточное наслаждение. Я сделал одну затяжку — и этого
оказалось вполне достаточно. Дым ворвался в мой желудок,
в легкие, заполнил все мои внутренности. Я кашлянул что было
сил — и тут началось извержение Везувия. Добрых пять минут
я весь дымился, как деревянный дом, в котором бушует пламя.
Нет, хватит с меня наргиле! Вкус у дыма мерзостный, а вкус
следов, оставленных устами тысяч язычников на медном мундштуке, и того мерзостнее. Я несколько упал духом. Если я теперь когда-нибудь увижу на пачке коннектикутского табака
турецкого султана, который сидит по-турецки и курит наргиле
с таким видом, словно он и в самом деле блаженствует, я буду
знать, что он бесстыдный обманщик.
Воздух в этой мраморной темнице горячий. Когда я основательно прогрелся, меня повели в другую мраморную камеру — сырую, скользкую, насыщенную паром, и уложили на возвышение посредине. Там было очень жарко. Вскоре мой банщик усадил меня подле лоханки с горячей водой, хорошенько
окатил меня, надел жесткую рукавицу и стал надраивать меня
ею с головы до пят. От моей кожи пошел неприятный запах.
Чем больше он тер, тем хуже от меня пахло. Я встревожился
и говорю ему:
— Послушайте, я вижу — дела мои плохи. Чем скорее
меня похоронят, тем лучше. Зовите моих друзей — ведь на дворе жарко, я, того гляди, совсем испорчусь.
А он все скреб и скреб как ни в чем не бывало. Немного
погодя я заметил, что от его стараний я спал с тела. Он изо
всех сил нажимал на рукавицу, и из-под нее выкатывались
какие-то трубочки вроде макарон. Для грязи они были слишком
белые. Он долго обрабатывал меня, и я становился все тоньше.
Наконец я сказал:
329
Марк Твен
— Это тяжкий труд. Чтобы обтесать меня до нужного вам
размера, потребуется немало времени. Не проще ли сходить
за рубанком. Я обожду.
Он будто не слыхал.
Немного погодя, он принес таз, мыло и что-то вроде конского хвоста. Взбил гору пены, окатил меня ею с головы до пят,
даже не предупредив, чтобы я зажмурил глаза, и стал яростно
надраивать меня этим конским хвостом, точно шваброй. Потом он вдруг ушел, а я так и остался лежать — белоснежная статуя из мыльной пены. Когда мне надоело ждать, я отправился
на розыски. Я нашел его в соседней комнате. Он спал, подпирая
стенку. Я разбудил его. Он нимало не смутился. Мы пошли обратно, он облил меня горячей водой, намотал чалму вокруг моей
головы, закутал меня в сухую скатерть и, приведя в зарешеченный курятник на галерее, ткнул пальцем в одно из арканзасских
лож. Я взгромоздился на него, все еще в глубине души надеясь
вдохнуть арабские благовония. Но тщетны были мои надежды.
Пустая, ничем не убранная клетушка никак не располагала к той восточной неге, о которой столько написано. Она
больше всего походила на больничную палату. Мой тощий банщик принес наргиле, но я сразу же велел унести его. Потом он
принес прославленный на весь мир турецкий кофе, воспетый
многими поколениями поэтов, и я ухватился за него, как за последнюю надежду, — только одна она и осталась от всех моих
мечтаний о роскоши и неге Востока. И снова обман. Из всех
варварских напитков, какие мне когда-либо случалось пробовать, ничего нет хуже турецкого кофе. Чашечка крохотная, вся
вымазанная гущей, кофе черный, густой, скверно пахнет и отвратителен на вкус. Гуща оседает в чашке на полдюйма; когда
пьешь, она застревает в глотке, щекочет, немилосердно дерет,
и потом целый час только и делаешь, что кашляешь да отплевываешься.
На этом окончилось мое знакомство с прославленными турецкими банями, на этом пришел конец и моей мечте
330
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]