Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Простаки за границей, или Путь новых паломников
.pdf
Простаки за границей
удивительно редко. В тамошних городах на каждого солдата приходится десяток штатских, и столько же — на каждого
священника или проповедника. С евреями там обращаются
как с людьми, а не как с собаками. Они могут заниматься любым ремеслом; они могут, если захотят, продавать совершенно новые товары; они могут держать аптеки; они могут лечить
христиан; они могут даже, если им вздумается, пожимать христианам руки; они могут общаться с ними, как обыкновенные
люди с обыкновенными людьми; они не обязаны жить в определенной части города, они могут жить там, где хотят; говорят,
что они даже имеют право покупать землю и дома и владеть
ими, — но в этом я сомневаюсь; им не приходится нагишом
бегать по улицам вперегонки с ослами, чтобы позабавить народ во время карнавала; в этой стране их не загоняли в церковь
каждое воскресенье в течение многих сотен лет, чтобы они выслушивали анафему себе и своей религии; в этой странной земле еврей имеет право голоса, может быть избран, может даже
подняться на трибуну посреди улицы и высказать свое мнение
о правительстве, если правительство ему не по вкусу! Все это
поистине удивительно. Простые люди там знают очень много;
у них даже хватает наглости жаловаться, если ими плохо управляют, вмешиваться в дела управления и указывать правительству; если бы у них был такой закон, как у нас, по которому
из каждых трех долларов, вырученных за урожай, один идет
казне в виде налога, они изменили бы этот закон; вместо того
чтобы платить налоги из расчета тридцать три доллара на каждую сотню, они жалуются, если им приходится отдавать семь.
Это странные люди. Они не сознают собственного благополучия. Нищенствующие монахи не шляются с корзинами у них
под окнами, клянча на церковь и пожирая их запасы. Там редко приходится видеть, чтобы служитель Господа ходил босиком, с корзиной и просил милостыню. Проповедники в этой
стране не похожи на монахов наших нищенствующих орденов:
у них бывает по нескольку костюмов, и иногда они умываются.
231
Марк Твен
В этой земле есть горы, которые намного выше Альбанских;
огромная Римская Кампанья, распростершаяся на сто миль
в длину и на целых сорок в ширину, не так уж велика, если сравнить ее с Соединенными Штатами Америки; наш прославленный Тибр — протянувшаяся почти на двести миль полноводная
река, через которую в Риме не всякий мальчишка сумеет перебросить камешек, — короче и же американской реки Миссисипи, короче и же Огайо и даже Гудзона. В Америке люди намного умнее и мудрее своих отцов и дедов. Уж они-то не пашут
заостренным колом или треугольной доской, которая только
царапает землю. Я думаю, мы пашем так потому, что так пахали
наши праотцы три тысячи лет тому назад. Но эти люди не чтут
священную память предков. Они пашут плугом — острым железным лезвием, которое врезается в землю на полных пять
дюймов. И это еще не все. Они жнут с помощью отвратительной
машины, которая за один день убирает все поле. Если бы я посмел, я сказал бы, что иногда они пользуются святотатственным плугом, который работает на огне и паре и поднимает акр
земли всего за час, но… но… я вижу по вашим лицам, что вы
не верите моим словам. Увы, моя репутация погибла, отныне
я буду заклеймен именем лжеца!»
Разумеется, мы часто бываем в огромном соборе Св. Петра. Я знал его размеры. Я знал, что это грандиозное сооружение. Я знал, что по длине он примерно равен вашингтонскому
Капитолию, — что-то около семисот тридцати футов. Я знал,
что его ширина равна тремстам шестидесяти четырем футам и,
следовательно, больше ширины Капитолия. Я знал, что крест
на куполе собора находится в четырехстах тридцати восьми футах над землей, то есть футов на сто — сто двадцать пять выше
купола Капитолия. Таким образом, у меня был определенный
масштаб. Мне хотелось как можно точнее представить себе,
как он выглядит; мне было любопытно узнать, насколько я ошибусь. Я ошибся сильно. Собор Св. Петра показался мне снаружи
значительно меньше Капитолия и далеко не таким красивым.
232
Простаки за границей
Когда мы приблизились к дверям собора и вошли
внутрь, невозможно было поверить, что это здание так велико. Чтобы осознать его размеры, мне пришлось прибегнуть
к вычислениям. Я рылся в памяти, прикидывая, с чем еще можно его сравнить. Собор Св. Петра огромен. Его высота и площадь равнялись бы двум вашингтонским Капитолиям, поставленным друг на друга, — если бы Капитолий был пошире;
или двум-трем кварталам обыкновенных домов, поставленных
друг на друга. Вот каков собор Св. Петра; но, глядя на него,
нельзя поверить, что он так велик. Дело в том, что любая деталь
собора соразмерно колоссальна, так что сравнить их величину
можно было бы только с людьми, — а людей я не разглядел.
Так, какие-то козявки. Статуи детей, держащих чаши со святой
водой, были грандиозны, если судить по цифрам, — но грандиозно было и все, что их окружало. Гигантские мозаичные
картины, украшающие своды, сделаны из миллионов стеклянных кубиков, каждый величиной в сустав моего мизинца,
но эти пестрые картины кажутся сделанными из одного куска
и вполне соответствуют размерам купола. Очевидно, в качестве
мерила не годились и они. В дальнем конце собора (я был совершенно уверен, что это дальний конец, но оказалось, что это
центральная его часть под самым куполом) стоит сооружение,
которое здесь называют baldacchino, — большая решетчатая
рама из бронзы, вроде тех, на которые натягивают москитную
сетку. Больше всего она напоминала сильно увеличенную раму
кровати, только и всего. Однако я знал, что высотой она в половину Ниагарского водопада. Но она не производила впечатления большой — слишком велик был купол, уходивший над ней
ввысь. Никакие сравнения не помогли мне осознать истинные
размеры четырех огромных квадратных столпов — или колонн, — которые стоят на равном расстоянии друг от друга
и поддерживают свод. Я знал, что каждая их грань равна по ширине фасаду большого жилого дома (пятьдесят-шесть десят
футов) и что они вдвое выше обыкновенного трехэтажного
233
Марк Твен
здания, но все-таки они казались маленькими. Я всеми доступными мне способами старался заставить себя понять, как огромен собор Св. Петра, однако у меня ничего не выходило. Апостол на мозаичной картине, который пишет шестифутовым
пером, казался самым обыкновенным апостолом.
Через некоторое время я стал наблюдать за людьми. Когда
стоишь в дверях собора Св. Петра и смотришь на тех, кто находится в его дальнем конце — за два квартала от тебя, — то видишь их сильно уменьшенными; среди грандиозных статуй
и картин, затерянных в бесконечном пространстве, они выглядят более крохотными, чем если бы находились на расстоянии
двух уличных кварталов. Я «прикинул на глазок» проходившего
мимо меня человека и стал наблюдать, как он удалялся по направлению к baldacchino, постепенно стал похож на маленького школьника и наконец затерялся среди пигмеев, беззвучно
бродивших в глубине собора. Незадолго до нашего посещения
собор был украшен по поводу торжественной службы в честь
святого Петра, и теперь рабочие снимали цветы и золотую бумагу со стен и колонн. Никакие лестницы не годились для подобной высоты, и рабочие спускались на веревках с балюстрад
и капителей пилястров. От пола собора до верхней галереи,
проходящей внутри купола, двести сорок футов, — в Америке
не много колоколен, которые достали бы до нее. Посетители
собора всегда поднимаются на галерею, потому что оттуда
можно получить лучшее представление о его высоте и протяженности. Пока мы стояли внизу, один из рабочих повис
на длинной веревке, привязанной к балюстраде этой галереи.
Я ни за что не поверил бы раньше, что человек может быть так
похож на паука. Его почти не было видно, а веревка казалась
не толще нитки. Увидев, как мало места он занимает, я готов
был поверить тому, что когда-то десятитысячное войско явилось на мессу в собор Св. Петра, а главнокомандующий, прибыв немного позже, не сумел отыскать своих солдат и решил,
что они опоздали. Однако солдаты давно уже были в соборе —
234
Простаки за границей
они стояли в одном из трансептов. Около пятидесяти тысяч человек собралось в соборе Св. Петра, чтобы выслушать провозглашение догмата о непорочном зачатии. Считается, что в соборе хватит места для… для большого числа людей; точную
цифру я позабыл. Но не важно — и это достаточно точно.
В соборе Св. Петра имеется двенадцать маленьких колонн, которые раньше находились в храме Соломона, а кроме
того, — что для меня гораздо интереснее, — обломок креста
Господня, несколько гвоздей и кусок тернового венца.
Разумеется, мы поднялись на купол, а также, разумеется, залезли и в медный позолоченный шар, который находится над ним. Если потесниться, там хватило бы места человек
на двенадцать; в нем было душно и жарко, как в печке. До нас
там побывало несколько посетителей той породы, которые любят расписываться на исторических памятниках, — по моим
расчетам, миллиона два. С купола Св. Петра видны все наиболее
известные строения Рима — от замка Святого Ангела до Колизея. Оттуда можно различить семь холмов, на которых построен
Рим. Оттуда виден Тибр и то место, где находился мост, который «в дни гордой старины» Гораций защищал от наступающего
вой ска Ларса Порсены. Оттуда видно место, где произошел прославленный поединок между Горациями и Куриациями. Оттуда
видна обширная зеленая Кампанья, протянувшаяся до самых
гор, и разбросанные по ней древние арки и разрушенные акведуки — живописные седые развалины, красиво увитые виноградными лозами. Оттуда видны Альбанские и Сабинские
горы, Апеннины и синее Средиземное море. Оттуда видна
широкая, разнообразная, ласкающая взор панорама — самая
прославленная в истории Европы. Внизу простираются руины
города, некогда насчитывавшего четыре миллиона жителей, где
среди современных зданий высятся развалины храмов, колонн
и триумфальных арок, видевших цезарей и полдень римского
могущества, а рядом — памятник непревзойденной прочности,
сложенный из тяжелых каменных арок, — водопровод, сохра-
235
Марк Твен
нившийся от старого города, который стоял тут еще до рождения Ромула и Рема, еще до того, как был задуман Рим. Аппиева
дорога еще цела; она осталась прежней, такой же, какой была,
когда по ней проходили триумфальные шествия императоров,
приводивших пленных вождей из самых отдаленных уголков земли. Мы не видели длинной вереницы колесниц и одетых в панцири солдат, сгибающихся под тяжестью трофеев,
но наше воображение нарисовало нам это зрелище. С купола
Св. Петра видно много интересного; и, наконец, почти у самых
наших ног мы заметили здание, где раньше помещалась инквизиция. Как сильно изменились нравы с течением времени!
Семнадцать-восемнадцать веков тому назад непросвещенные
римляне охотно отправляли христиан на арену виднеющегося
вон там Колизея и для потехи выпускали на них диких зверей.
Впрочем, не только для потехи, но и в назидание. Народу старались внушить отвращение и страх к новой вере, которую
проповедовали последователи Христа. В мгновение ока звери
раздирали несчастных на части, превращая их в жалкие, изуродованные трупы. Но когда к власти пришли христиане, когда
святая матерь-церковь подчинила себе варваров, она не стала
прибегать к подобным средствам, чтобы доказать им ошибочность их взглядов. О нет, она передавала их милейшей инквизиции и, указывая на благословенного Искупителя, который
был кроток и милосерден ко всем людям, убеждала варваров
возлюбить его; и дабы убедить их возлюбить его и склониться
перед ним, инквизиция делала все, что было в ее силах: сперва
с помощью винта им выламывали пальцы из суставов, затем
пощипывали их тело щипцами — докрасна раскаленными, потому что так приятнее в холодную погоду, затем слегка обдирали их заживо и наконец публично поджаривали. Инквизиторам
всегда удавалось убедить неверных. Истинная религия, если ее
подать как следует, — а матерь-церковь это умела, — очень,
очень целительна. И необыкновенно убедительна к тому же.
Одно дело — скармливать людей диким зверям, и совсем дру-
236
Простаки за границей
гое — при помощи инквизиции пробуждать в них лучшие чувства. Первая система изобретена жалкими варварами, вторая —
просвещенными, цивилизованными людьми. Как жаль, что шалунья инквизиция более не существует!
Я не стану описывать собор Св. Петра. Это уже делалось до меня. Прах апостола Петра, ученика Спасителя, покоится в крипте под baldacchino. Мы благоговейно постояли
там и так же благоговейно осмотрели Мамертинскую тюрьму,
где он томился в заключении, где обратил солдат в христианство и где, как гласит предание, он иссек из стены источник,
чтобы окрестить их. Но когда нам показали отпечаток его лица
на твердом камне тюремной стены и объяснили, что он появился после того, как Петр наткнулся на эту стену, мы усомнились.
И когда монах в церкви Св. Себастьяна, показав нам большую
плиту, на которой отпечатались две огромных ступни, сказал,
что эти следы оставил Петр, мы еще раз испытали сомнение.
Такие вещи не убедительны. Монах сказал, что в тюрьму ночью
явились ангелы и освободили Петра и он бежал из Рима по Аппиевой дороге. Его встретил Спаситель и велел ему вернуться,
что он и сделал. Следы Петра отпечатались на камне как раз
во время этой встречи. Монах не объяснил нам, каким образом было установлено, кому принадлежат эти следы, — ведь
свидание произошло тайно и ночью. Отпечаток лица в тюрьме принадлежит человеку среднего роста, а следы — великану
футов эдак в двенадцать. Это «несоответствие» укрепило нас
в наших сомнениях.
Разумеется, мы посетили Форум, где был убит Цезарь,
а также Тарпейскую скалу. В Капитолии мы видели «Умирающего гладиатора», и мне кажется, что даже мы оценили это чудо
искусства, — так же как в Ватикане мы оценили высеченную
из мрамора трагедию — «Лаокоона». А еще мы были в Колизее.
Кому не известны изображения Колизея? Все немедленно узнают эту шляпную картонку, всю в амбразурах и окнах,
с отгрызенным боком. Он стоит особняком — и поэтому более
237
Марк Твен
выгодно, чем остальные памятники Древнего Рима. Даже красавец Пантеон, на чьем языческом алтаре ныне водворен крест
и чья Венера, изукрашенная священной мишурой, с неохотой
исполняет обязанности Девы Марии, со всех сторон окружен
жалкими домишками, от чего его величие сильно пострадало.
Но царь всех европейских развалин Колизей пребывает в надменном и гордом уединении, подобающем его высокому сану.
Цветы и травы растут на его массивных арках и среди скамей
амфитеатра, дикий виноград фестонами свисает с его высоких
стен. Торжественная тишина окутывает огромное сооружение,
где в далекие дни собирались бесчисленные толпы зрителей.
Бабочки сменили цариц красоты и моды, блиставших здесь
восемнадцать столетий назад, и ящерицы греются на солнце
в священной ложе императора. Ни один исторический труд
не может рассказать о величии и падении Рима так живо,
как об этом рассказывает Колизей. Трудно найти более достойное воплощение и того и другого. Бродя по современному Риму,
мы могли бы усомниться в его былом величии, в том, что он
когда-то насчитывал миллионы жителей; но, глядя на это упрямое свидетельство того, что для любителей развлечений среди
своих граждан городу пришлось выстроить театр на восемьдесят тысяч сидячих и двадцать тысяч стоячих мест, легче поверить в его прошлое. Длина Колизея превышает тысячу шестьсот
футов, ширина его — семьсот пятьдесят футов, а высота — сто
шестьдесят пять. Он имеет форму овала.
В Америке, наказывая преступников, мы извлекаем
из них пользу. Мы отдаем их внаймы фермерам или заставляем
делать бочки и строить дороги, что приносит государству доход.
Так мы сочетаем коммерцию с воздаянием за грехи — и все довольны. А древние римляне сочетали религию и развлечение.
Поскольку возникла необходимость уничтожить новую секту,
так называемых христиан, они сочли за благо сделать это таким образом, чтобы государство получило выгоду, а публика —
удовольствие. К поединкам гладиаторов и другим зрелищам
238
Простаки за границей
прибавился еще один номер — на арену Колизея стали иногда
выводить членов ненавистной секты и выпускать на них диких
зверей. Считается, что в Колизее приняли мученический венец
семьдесят тысяч христиан. Поэтому его арена стала в глазах
последователей Христа священным местом. И это справедливо;
ибо если цепь, которой был скован святой, и следы, которые он
оставил, наступив на камень, овеяны святостью, то несомненно
свято место, где человек отдал жизнь за свою веру.
Семнадцать-восемнадцать столетий назад Колизей
был главным театром Рима, а Рим был владыкой мира. Здесь
устраи вались великолепные празднества, на которых присутствовал сам император, первые вельможи государства, знать
и толпы граждан поплоше. Гладиаторы сражались с гладиаторами, а иногда с пленными воинами из далеких стран. Это
был главный театр Рима — то есть всего мира, и светский щеголь, который не мог при случае бросить небрежно: «Моя ложа
в Колизее», не бывал принят в высших кругах. Когда торговец
платьем хотел заставить соседа-бакалейщика позеленеть от зависти, он покупал нумерованные места в первом ряду и рассказывал об этом каждому встречному. Когда неотразимый приказчик галантерейной лавки, повинуясь врожденному инстинкту, жаждал поражать и ослеплять, он одевался не по средствам
и приглашал в Колизей чужую даму сердца, а потом, довершая
уничтожение соперника, угощал ее в антрактах мороженым
или, подойдя к клеткам, тросточкой из китового уса дразнил
мучеников для расширения ее кругозора. Римский денди чувствовал себя в своей стихии, только когда, прислонившись
к колонне, он покручивал усы и не замечал дам; когда он разглядывал в лорнет кровавые поединки; когда, вызывая зависть
провинциалов, он презрительно цедил замечания, которые
показывали, что он в Колизее завсегдатай и ничто ему здесь
не в диковинку; когда, зевнув, он отворачивался со словами:
«И это — звезда! Размахивает мечом, как бандит-недоучка!
В деревне он еще как-нибудь мог бы сойти, но — в столице?!»
239
Марк Твен
Счастлив бывал безбилетник, пробравшийся в партер
на утреннее представление в субботу; и счастлив бывал римский уличный мальчишка, который грыз орехи на галерке
и с ее головокружительной высоты отпускал шуточки по адресу
гладиа торов.
Мне принадлежит высокая честь открытия в мусоре Колизея единственной афиши этого заведения, которая уцелела
до наших дней. Она все еще хранит многозначительный запах
мятных леденцов; уголок ее, видимо, жевали, а сбоку на самой
изысканной латыни, изящным женским почерком начертаны
следующие слова:
«Милый, жди меня на Тарпейской скале завтра вечером,
ровно в семь. Мама собирается навестить друзей в Сабинских
горах.
Клодия».
Ах, где ныне тот счастливец и где нежная ручка, писавшая
это прелестное послание? Тлен и прах уже целых семнадцать
веков!
Вот эта афиша:
РИМСКИЙ КОЛИЗЕЙ
НЕСРАВНЕННОЕ ПРЕДСТАВЛЕНИЕ
НОВЫЕ ПРИОБРЕТЕНИЯ! НОВЫЕ ЛЬВЫ!
НОВЫЕ ГЛАДИАТОРЫ!
С УЧАСТИЕМ ЗНАМЕНИТОГО
МАРКА МАРЦЕЛЛА ВАЛЕРИАНА!
Только шесть спектаклей!
Дирекция предлагает почтеннейшей публике зрелище,
превосходящее своим великолепием все, что когда-либо показывалось на подмостках. Дирекция не пожалела затрат, чтобы открытие нового сезона было достойно того милостивого
240
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]