Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Простаки за границей, или Путь новых паломников
.pdf
Простаки за границей
Это свидетельства былого величия Генуи, воспоминания о тех
счастливых днях, когда она, несколько веков тому назад, была
крупнейшей торговой и морской державой. Эти дома, эти дворцы, построенные из чистого мрамора, чаще всего бывают снаружи грязноватого розового цвета и от фундамента до кровли покрыты росписью, изображающей генуэзские победы, чудовищных Юпитеров и Купидонов и привычные сцены из греческой
мифологии. Там, где краска под действием времени и непогоды
потрескалась и облупилась, эффект получается не очень удачный: безносый Купидон, Юпитер с выбитым глазом или Венера
с болячкой на груди не способствуют украшению картины. Эти
расписанные стены напоминают мне высокий фургон, облепленный пестрыми плакатами и афишами, который движется
по деревенской улице вслед за повозкой с цирковым оркестром.
Мне не приходилось ни слышать, ни читать, чтобы где-нибудь
еще в Европе фасады домов украшались подобными фресками.
Я никак не могу представить себе Геную в развалинах.
Таких массивных сводов, таких мощных фундаментов, поддерживающих эти уходящие в небо, растянувшиеся на целые улицы постройки, нам еще не приходилось видеть; огромные каменные глыбы, из которых они сложены, не могут распасться;
стены, толщина которых равна высоте обычной американской
двери, не могут рухнуть.
В Средние века республики Генуя и Пиза были очень могущественны. Средиземное море кишело их кораблями, и они
вели оживленную торговлю с Константинополем и Сирией.
Их склады были огромным перевалочным пунктом, откуда
дорогие товары Востока расходились по всей Европе. Эти
крохотные государства были очень воинственны и бросали
в те дни вызов странам, рядом с которыми они теперь — лишь
кротовый холмик рядом с горой. Девятьсот лет тому назад сарацины захватили и разграбили Геную, но в следующем столетии Генуя и Пиза, заключив оборонительный и наступательный союз, подвергли осаде сарацинские колонии в Сардинии
141
Марк Твен
и на Балеарских островах и в течение сорока лет упрямо добивались своей цели. В конце концов они одержали победу
и разделили добычу поровну между могущественнейшими
патрицианскими семьями. Потомки некоторых из этих прославленных семей еще поныне обитают во дворцах Генуи,
и в их лицах можно найти сходство с висящими в величественных залах этих дворцов портретами суровых рыцарей и лукаво улыбающихся пухлыми губками красавиц, чьи оригиналы
истлели уже много столетий назад.
Отель, в котором мы живем, принадлежал во времена
Крестовых походов одному из великих рыцарских орденов;
в его массивных башнях некогда несли стражу закованные
в латы часовые, и их обутые в железо ноги будили эхо в залах
и коридорах.
Но расцвет Генуи постепенно сменился упадком и вялой
торговлей бархатом и серебряной филигранью. Говорят, у каждого европейского города есть своя специальность. Серебряная
филигрань — специальность Генуи. Ее ювелиры берут серебряные слитки и превращают их во всевозможные изящные безделушки. Из серебряных чешуек и проволочек они изготовляют
букеты цветов, которые соперничают с хрупкими шедеврами
мороза на оконном стекле; нам показывали также миниатюрный серебряный храм, в котором все каннелированные колонны, все коринфские капители и пышные антаблементы, все
статуи, колокола, многочисленные хитроумные барельефы
и шпиль были изготовлены из полированного серебра с таким
замечательным искусством, что каждую деталь хотелось рассматривать без конца, а весь храм был чудом красоты.
Мы готовы ехать дальше, хотя нам еще не приелись узкие проходы этой старой мраморной пещеры. Пещера — очень
подходящее слово для описания Генуи в звездную ночь. Когда
мы бродили в полночь по мрачным расселинам, которые здесь
называются улицами, где отдавалось только эхо наших шагов,
где не было никого, кроме нас, где в отдалении то появлялись,
142
Простаки за границей
то исчезали таинственные огни, а дома, за которые мы задевали
локтями, казались еще выше, чем днем, — мне все время вспоминалась пещера на моей далекой родине, ее величественные
галереи, ее тишина, пустынность, царящий в ней густой мрак,
глухое эхо, мелькающие огоньки, и главное — трещины и повороты, неожиданно открывающиеся там, где их меньше всего
ожидаешь.
Нам еще не приелись ни бесконечные потоки весело болтающих людей, весь день напролет заполняющие эти дворики и улицы, ни монахи в грубых рясах, ни вина «Асти», которые старик доктор (тот, кого мы зовем Оракулом) с обычным
для него умением все путать несправедливо окрестил «страсти». Но тем не менее нам пора ехать.
Последнее, что мы посетили, было кладбище (место погребения, рассчитанное на шестьдесят тысяч могил), и мы
еще будем помнить его, когда уже забудем дворцы. Это огромная мраморная колоннада, квадрат внутри которой ничем
не занят; широкий пол сложен из мраморных плит, и на каждой — надпись, ибо каждая плита скрывает могилу. Когда
идешь посередине колоннады, по обеим сторонам тянутся
памятники, гробницы, статуи чудесной работы, полные изящества и красоты. Они совсем новые, белоснежные; каждая
линия безупречна, лица в полной сохранности, нигде ни царапины, ни пятнышка, ни изъяна; и поэтому нам эти уходящие вдаль ряды прелестных скульптур понравились гораздо
больше попорченных, грязных статуй — уцелевших обломков
античного искусства, которые выставлены в галереях Парижа
для всеобщего поклонения.
Запасшись сигарами и другими предметами первой необходимости, мы готовы сесть на поезд, отходящий в Милан.
143
Марк Твен
Глава XVIII
Мчимся по Италии. — Маренго. — Описание некоторых чудес знаменитого собора. —
Неприятное приключение. — Тонны золота и серебра. — Священные реликвии. —
У храма Соломона есть соперник.
Весь день мы мчались среди гор, вершины которых ярко горели
на солнце, склоны были усеяны хорошенькими виллами, утопающими в зелени, а глубокие ущелья, наполненные прохладой
и тенью, казались такими заманчивыми с душной высоты, где
проносились мы и птицы.
Впрочем, поезд то и дело влетал в холодные туннели,
и мы имели полную возможность остыть. Перед одним из них
мы заметили время: чтобы проехать его, потребовалось двадцать минут при скорости от тридцати до тридцати пяти миль
в час.
За Алессандрией мы из окна вагона увидели поле сражения при Маренго.
К вечеру показался Милан, но ни город, ни голубые горы
позади него не привлекли нашего внимания — они нас совершенно не интересовали. Мы испытывали лихорадочное нетерпение — мы умирали от желания поскорее увидеть знаменитый
собор! Мы вглядывались вдаль, смотрели то туда, то сюда —
во все стороны. Мы не нуждались в том, чтобы нам его показали, мы не желали, чтобы нам его показывали, — мы узнали бы
его даже в просторах великой Сахары.
И вот над крохотными крышами домов, поблескивая в янтарном свете заката, стал медленно подниматься лес легких
шпилей — так иногда в море на самом горизонте над пустыней вод поднимаются позолоченные башни облаков. Собор!
Мы сразу его узнали.
Половину ночи и весь следующий день нашими мыслями
владел только этот собор-самодержец.
144
Простаки за границей
Как он чудесен! Такой величественный, торжественный
и огромный! И в то же время такой изящный, воздушный и легкий! Громадное, тяжелое здание — и все же в мягком лунном свете оно казалось обманчиво хрупким, рисунком мороза на стекле,
который исчезнет, если на него подышать. Как четко выделялись
на фоне неба острия бесчисленных шпилей, какими узорами падали их тени на белоснежную крышу! Он был видением! Чудом!
Гимном, пропетым в камне, поэмой, созданной из мрамора!
Откуда бы вы ни смотрели на этот дивный собор — он
благороден, он прекрасен! Где бы вы ни стояли — в Милане
или в радиусе семи миль от Милана, — он виден; а когда он
виден, ничто другое не может полностью овладеть вашим
вниманием. Если вы хоть на секунду предоставите свободу вашим глазам, они немедленно обратятся к собору. Это первое,
на что вы смотрите, когда поднимаетесь утром, и последнее,
от чего с неохотой отрываете взор вечером.
В девять часов следующего утра мы уже стояли перед этим
мраморным гигантом. У него пять огромных дверей, и среднюю
обрамляет барельеф с изображениями птиц, плодов, зверей и насекомых, которые вырезаны из мрамора с таким искусством,
что кажутся живыми; фигурок так много, а узор так сложен,
что один этот барельеф можно с неослабевающим интересом
изучать целую неделю. На высокой колокольне, на мириадах
шпилей, внутри шпилей, над дверьми и окнами, во всех уголках
и закоулках грандиозного здания, всюду, где только можно отыскать нишу или выступ, от основания собора до вершины — всюду стоят мраморные статуи, и каждая статуя сама по себе — произведение искусства. Рафаэль, Микеланджело, Канова — вот какие титаны задумали их, вот чьи ученики высекли их из мрамора. Каждое лицо выразительно, каждая поза грациозна. Высоко
над землей, на крыше собора, ряды резных шпилей уходят ввысь,
и сквозь их прозрачное кружево виднеется синее небо. Главная
колокольня гордо вздымается над их чащей, как грот-мачта
океан ского брига над флотилией каботажных шхун.
145
Марк Твен
Мы пожелали подняться на крышу. Ризничий подвел нас
к мраморной лестнице (разумеется, она была из мрамора, из самого белого мрамора — ни другой камень, ни кирпич, ни дерево не употреблялись при постройке собора), попросил нас
подняться на сто восемьдесят две ступеньки и постоять там,
пока он не придет. Эта просьба была излишней — мы и так
остановились бы. Мы очень устали, пока добрались туда. Мы
оказались на крыше. Перед нами с ее мраморных плит поднимались шпалеры шпилей, казавшихся вблизи очень высокими, но уменьшавшихся вдали, словно трубы органа. Теперь
мы разглядели, что венчающие их статуи — ростом с человека, хотя снизу они казались детскими куклами. Мы разглядели
также, что внутри каждого из этих ажурных шпилей находится
от шестнадцати до тридцати одной мраморной статуи, смотрящих вниз, на землю.
От карнизов к коньку крыши тянутся бесконечные ряды
поперечных громадных мраморных балок, напоминающих
паро ходные бимсы, и каждая сплошь покрыта богатой резьбой,
изображающей цветы и плоды разных сортов и видов со всеми
их особенностями. В перспективе ряды их сливаются, как шпалы на железнодорожных путях, и этот мраморный сад, полный
бутонов и цветов, чарует глаз.
Мы спустились и вошли внутрь здания. Длинные ряды
каннелированных колонн, словно огромные монументы, делят собор на широкие приделы, а на мозаичные полы ложатся
мягкие цветные блики от витражей наверху. Я знал, что собор
очень велик, но полностью оценил его грандиозные размеры,
только когда заметил, что люди у алтаря кажутся карликами
и словно скользят, а не ходят. Мы бродили, задрав головы, рассматривая сверкающие, яркие витражи, которые изображают
сцены из жизни Спасителя и его учеников. Некоторые из них —
мозаика, и тысячи кусочков цветного стекла или камня соединены в них воедино с таким искусством, что они обладают
целостностью и законченностью картины, написанной кистью.
146
Простаки за границей
В одном окне мы насчитали шестьдесят витражей, и каждый
из них был шедевром таланта и терпения.
Гид показал нам кофейного цвета скульптуру, которая,
по его словам, считается творением Фидия, ибо никакой другой
художник всех времен и народов не мог бы скопировать природу с такой безупречной точностью. Скульптура изображает человека, с которого содрали кожу; каждая вена, артерия, мускул,
каждое мышечное волоконце, каждое сухожилие, каждая ткань
человеческого организма передана с мельчайшими подробностями. Статуя выглядит очень естественно, — почему-то кажется, что она испытывает боль. Человек, с которого содрали кожу,
должен выглядеть именно так, если только его внимание не будет чем-нибудь отвлечено. Она отвратительна, и все же в ней
есть что-то притягивающее. Я очень жалею, что видел ее, — теперь мне от нее уже не избавиться. Она будет мне сниться. Мне
будет сниться, что ее жилистые руки опираются об изголовье,
а мертвые глаза смотрят на меня. Мне будет сниться, что она
лежит со мной под одеялом, прикасаясь ко мне обнаженными
мускулами и узлами сухожилий на ледяных ногах.
Омерзительные зрелища забываются с трудом. Я до сих пор
помню, как я, будучи еще мальчиком, убежал из школы, а потом,
поскольку час был поздний, счел за благо забраться через окно
в контору моего отца и устроиться на диване, так как стеснялся
вернуться домой, где меня ожидала порка. Я лежал на диване,
и когда мои глаза привыкли к темноте, мне вдруг показалось,
что на полу вытянулось нечто длинное, смутное и бесформенное. Меня пробрала дрожь. Я отвернулся к стене. Это не помогло.
Я боялся, что оно подкрадется в темноте и вцепится в меня.
Я снова повернулся и уставился на смутную фигуру. Шли минуты — долгие, как часы. Мне казалось, что медлительный лунный луч никогда не доберется до нее. Я отвернулся к стене и сосчитал до двадцати, чтобы как-нибудь сократить лихорадочное
ожидание. Я оглянулся — бледный квадрат приблизился к ней.
Я снова отвернулся и сосчитал до пятидесяти — он почти кос-
147
Марк Твен
нулся ее. Отчаянным усилием воли я заставил себя отвернуться
еще раз и сосчитать до ста, а потом с трепетом глянул. В лунном
пятне лежала белая человеческая рука! У меня оборвалось сердце
и перехватило дыхание! Я почувствовал… я не могу выразить,
что я почувствовал. Немного оправившись, я снова уставился
в стену. Но какой мальчик выдержит, когда за его спиной —
таин ственная рука? Я снова сосчитал и поглядел — открылся обнаженный локоть. Я закрыл глаза руками, считал, пока хватило
сил, — и увидел бледное мужское лицо с запавшими уголками
рта и мертвыми остекленевшими глазами. Я сел и не отрываясь
смотрел на труп, а свет полз по обнаженной груди — ниже, ниже,
дюйм за дюймом, через сосок… и затем озарил страшную рану!
Я ушел оттуда. Я не говорю, что я торопился, — я просто
ушел, вот и все. Я вышел через окно и унес с собой раму. Рама
не была мне нужна, но захватить ее было легче, чем оставить,
поэтому я ее захватил. Я не испугался, однако был сильно взволнован.
Когда я добрался до дома, меня высекли, но это доставило мне только удовольствие. Порка была восхитительна. Этого
человека ранили неподалеку от конторы; его перенесли туда,
чтобы оказать ему помощь, но он не прожил и часа. С тех пор
я часто спал с ним в одной комнате — в моих снах.
Теперь мы спустимся в склеп под главным алтарем Миланского собора, чтобы набраться мудрости, глядя на уста, которые молчат, и руки, которые остаются неподвижными вот
уже триста лет.
Ризничий остановился в маленькой келье и поднял свечу повыше. Это было место последнего упокоения хорошего
человека; человека с горячим, самоотверженным сердцем; человека, посвятившего жизнь тому, чтобы помогать беднякам,
ободрять слабых духом, навещать больных и облегчать горе,
где бы и когда бы он его ни встретил. Его сердце, его рука и его
кошелек всегда были открыты. Думая о его жизни, видишь,
как, исполненный спокойного благоволения, он ходил среди
148
Простаки за границей
измученных миланцев в дни, когда чума опустошала город.
Он был исполнен мужества, когда все отчаялись, исполнен сострадания, когда инстинкт самосохранения вытеснил жалость
из всех обезумевших от ужаса сердец; он ободрял, молился,
помогал делом, советом и деньгами всем и каждому в то время, когда родители покидали детей, друг оставлял друга и брат
отворачивался от сестры, хотя в его ушах звенели ее мольбы
о помощи.
Таков был святой Карло Борромео, архиепископ Милана.
Народ обожал его; владыки осыпали его сокровищами. Мы стояли в его усыпальнице. Перед нами высился саркофаг, освещенный оплывающими свечами. Стены были облицованы барельефами литого серебра, изображающими сцены из жизни святого.
Священник накинул на свою черную сутану короткое одеяние
из белого кружева, перекрестился и, благоговейно склонившись, начал медленно вращать ворот. Половинки саркофага разошлись. Нижняя опустилась, открыв гроб из горного хрусталя,
прозрачного, как воздух. Внутри лежало тело, облаченное в дорогие одежды, расшитые золотом и мерцающие драго ценными
каменьями. Тронутая тлением голова почернела от времени,
высохшая кожа плотно обтягивала кости, глаз не было, на виске
виднелась дыра, на щеке — другая, безгубый рот зиял страшной
улыбкой. Над этим ужасным, истлевающим, рассыпающимся
в прах, искаженным в усмешке лицом висел венец, густо усыпанный сверкающими бриллиантами, а на груди лежали золотые кресты и распятия, сияющие изумрудами и алмазами.
Какими жалкими, дешевыми, пошлыми казались эти побрякушки рядом с торжественным, скорбным величием смерти!
Вообразите, что Мильтона, Шекспира, Вашингтона выставили
перед благоговеющими потомками, разукрасив их стеклянными бусами, медными серьгами и прочей мишурой, которую так
любят дикари.
Мертвый Борромео произносил свою исполненную глубокой мудрости проповедь: «Вы, поклоняющиеся суете мирской,
149
Марк Твен
вы, жаждущие земных почестей, земного богатства, земной
славы, — узрите, чего они стоят!»
Нам казалось, что такой хороший, добросердечный и простой человек заслужил мирный отдых в могиле, недоступной
для святотатственного любопытства, и, по нашему мнению, он
сам предпочел бы это, — но, может быть, мы заблуждаемся.
Когда мы вновь поднялись в собор, другой священник
предложил показать нам сокровища храма. Как, еще? Убранство тесной обители смерти, которое мы только что видели,
в одних унциях и каратах тянуло на шесть миллионов франков, если даже ни гроша не прибавить за тонкую ювелирную
работу! Однако мы последовали за священником в большое
помещение, заставленное высокими деревянными шкафами,
напоминающими гардеробы. Он распахнул их… и я мгновенно забыл золотые и серебряные слитки в пробирных конторах
Невады. Пресвятые девы и епископы больше натуральной величины, отлитые из серебра, ценой от восьмисот тысяч до миллиона франков штука, держащие усыпанные драгоценностями
евангелия, стоимостью в восемьдесят тысяч франков каждое;
серебряные барельефы в шестьсот фунтов весом; кресты, распятия, подсвечники в шесть-восемь футов высотой — все из чистого золота, осыпанные драгоценными каменьями, не говоря
уже о всевозможных чашах и сосудах, тоже богато украшенных. Настоящая пещера Аладдина! Чистый вес этих сокровищ,
не считая работы, оценивается в пятьдесят миллионов франков! Если бы мне на время поручили их охрану, боюсь, что рыночная цена серебряных епископов резко подскочила бы, —
такой редкостью они стали бы в Миланском соборе.
Священник показал нам два пальца апостола Павла
и один — апостола Петра, косточку Иуды Искариота (она была
черная), а также отдельные кости всех остальных апостолов
и носовой платок, на котором Спаситель оставил отпечаток
своего лица. Среди наиболее почитаемых реликвий нам показали обломок гроба Господня, кусок тернового венца (в соборе
150
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]