Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Простаки за границей, или Путь новых паломников
.pdf
Простаки за границей
Это был голос здравого смысла, не склонного к романтике.
Без всяких споров мы отвергли Билфингера как Билфингера
и назвали его Фергюсоном.
Экипаж — открытая четырехместная коляска — уже ждал
нас. Фергюсон уселся на козлы рядом с кучером, и мы покатили завтракать. Мистер Фергюсон стоял рядом, переводя наши
заказы и отвечая на вопросы. Через некоторое время он — хитрый проныра! — между прочим упомянул, что, как только мы
кончим, он тоже отправится завтракать. Он превосходно понимал, что мы не сможем обойтись без него и не захотим тратить
время на ожидание. Мы пригласили его сесть и позавтракать
с нами. Он, то и дело кланяясь, попросил извинить его и сказал,
что это неприлично, что он сядет за другой столик. Мы властно
приказали ему сесть с нами.
Так был нам преподан первый урок. Мы совершили
ошибку.
С этой минуты и до тех пор, пока он не расстался с нами,
наш гид непрерывно хотел есть; он непрерывно хотел пить. Он
являлся рано; он уходил поздно; он не мог миновать ни один
ресторан; он бросал похотливые взгляды на каждый кабачок.
Предложения зайти куда-нибудь, чтобы выпить и закусить,
не сходили с его уст. Мы испробовали все, что было в наших
силах, пытаясь накормить его до отвала с запасом на две недели, но потерпели неудачу. Он был не в состоянии вместить
то количество пищи, которое утолило бы его нечеловеческий
аппетит.
Кроме того, он отличался еще одним «несоответствием»: он постоянно пытался заставить нас что-нибудь купить.
Под самыми прозрачными предлогами он заманивал нас в магазины, торговавшие рубашками, обувью, одеждой, перчатками, — словом, в любое место под бескрайними небесами, где
мы, по его предположениям, могли хоть что-нибудь купить.
Нетрудно было бы догадаться, что он получает комиссионные
от хозяев магазинов, но по своей святой простоте мы ничего
101
Марк Твен
не подозревали до тех пор, пока эта его склонность не сделалась
совершенно невыносимой. Как-то раз Дэн мельком упомянул,
что хотел бы купить шелк в подарок своим домашним. Фергюсон немедленно впился в него голодным взглядом. Через двадцать минут экипаж остановился.
— Что здесь такое?
— Магазин шелковых товаров, лучший в Париже.
— Зачем вы нас сюда привезли? Мы сказали вам, что едем
в Лувр.
— Я думал, что джентльмен говорит о покупке шелка.
— Вам незачем думать за нас, Фергюсон. Мы не хотим
слишком вас утруждать. Мы готовы разделить с вами бремя
дневных забот. Если окажется необходимым думать, мы попробуем сделать это сами. Едем дальше, — возгласил доктор.
Через пятнадцать минут экипаж снова остановился и снова перед магазином шелковых товаров. Доктор сказал:
— Так вот он — Лувр. Чудесное, чудесное здание. А император Наполеон живет сейчас здесь, Фергюсон?
— Ах, доктор! Вы все шутите. Это не дворец; мы еще не доехали. Но, проезжая мимо этого магазина, где продается такой
прекрасный шелк…
— Ах, понимаю, понимаю. Я собирался предупредить вас,
что сегодня мы шелка покупать не будем, но по свойственной
мне рассеянности забыл это сделать. Я также собирался предупредить вас, что мы хотим ехать прямо в Лувр, но и об этом забыл. Как бы то ни было, отправимся туда теперь. Извините мою
непростительную забывчивость, Фергюсон. Едем.
Через полчаса мы снова остановились — перед новым
магазином шелковых товаров. Мы рассердились, но доктор
по-прежнему оставался невозмутимым и любезным. Он сказал:
— Наконец-то! Как величествен Лувр и в то же время
как мал! Какие изящные пропорции! Какое восхитительное
местоположение! Громада, одетая пылью веков…
— Пардон, доктор, это не Лувр, это…
102
Простаки за границей
— Так чтоже это?
— Мне пришло в голову — только что пришло, —
что шелк в этом магазине…
— Фергюсон, как я рассеян! Я ведь собирался предупредить вас, что шелком мы сегодня заниматься не будем, и, кроме
того, собирался предупредить вас, что мы жаждем немедленно
отправиться в Лувр, но сегодня утром блаженство, преисполнившее меня при виде того, как вы пожираете четыре завтрака
подряд, заставило меня пренебречь нашими прозаическими
потребностями. Однако теперь мы едем в Лувр, Фергюсон.
— Но, доктор (взволнованно), это и минуты не займет —
только минуточку. Джентльмену не надо покупать, если он не хочет, — только взглянуть на шелка, только взглянуть на прекрасную материю! (Затем умоляюще.) Только секундочку, сэр!
Дэн сказал:
— Черт бы побрал этого идиота! Мне сегодня не нужны
никакие шелка, и я их смотреть не буду. Едем.
Доктор прибавил:
— Сейчас нам не нужен шелк, Фергюсон. Наши сердца
тоскуют по Лувру. Трогайтесь в путь, трогайтесь.
— Но, доктор! Только секундочку — маленькую секундочку. И время сэкономится — очень сэкономится! Потому
что сейчас там смотреть нечего — мы опоздали. До четырех
осталось десять минут, а Лувр закрывается в четыре… только
секундочку, доктор!
Вероломный злодей! После четырех завтраков и галлона
шампанского сыграть с нами такую гнусную штуку! В этот день
нам не удалось увидеть ни одного из тех сокровищ искусства,
которые хранятся в галереях Лувра, и лишь мысль, что Фергюсон не продал ни единого шелкового купона, служила нам
жалким утешением.
Я пишу эту главу, во-первых, ради удовольствия обругать негодяя Билфингера и, во-вторых, чтобы показать тому,
кто прочтет ее, каковы парижские гиды и каково приходится
103
Марк Твен
американцам, попавшим в их руки. Не следует думать, что мы
были глупее или легче поддавались на обман, чем большинство
наших соотечественников, — это не так. Гиды обманывают
и обирают каждого американца, впервые приезжающего в Париж и осматривающего его в одиночестве или в обществе друзей, столь же малоопытных, как и он сам. Когда-нибудь я снова
появлюсь в Париже, и тогда — держитесь, гиды! Я приеду в боевой раскраске и захвачу с собой томагавк.
Мне кажется, мы не тратили время зря, пока были в Париже. Каждый вечер мы еле добирались до постели. Конечно,
мы посетили прославленную Международную выставку. Весь
мир посещает ее. Мы отправились туда на третий день по приезде в Париж — и пробыли там почти два часа. Это была наша
первая и последняя поездка на Выставку. Откровенно говоря,
мы сразу увидели, что потребуются недели, даже месяцы, чтобы
составить ясное представление об этом грандиозном собрании
диковинок. Осматривать ее было захватывающе интересно,
но разглядывать движущиеся разноплеменные толпы, которые
мы там увидели, было еще интереснее. Я почувствовал, что,
проведи я на Выставке месяц, я все равно рассматривал бы посетителей, а не экспонаты. Меня заинтересовали было редкие
вышивки тринадцатого века, но вдруг мимо прошло несколько
арабов, и мое внимание немедленно привлекли их смуглые лица
и экзотические костюмы. Я любовался серебряным лебедем,
который двигался и поглядывал вокруг, совсем как живой, —
я любовался, как он плавает уверенно и грациозно, словно родился в болоте, а не в ювелирной мастерской; любовался тем,
как он выхватил из воды серебряную рыбку, закинул голову
и проделал все обычные сложные движения, чтобы проглотить
ее… Но не успела она исчезнуть в его клюве, как появилось несколько татуированных обитателей тихоокеанских островов,
и я последовал за ними. Вскоре я обнаружил старинный пистолет с барабаном, удивительно напоминавший современный
кольт, но в ту же минуту услышал, что в одном из помещений
104
Простаки за границей
павильона находится французская императрица, и кинулся
туда, чтобы посмотреть, какая она. Мы услышали военный
марш, увидели множество солдат, и толпа куда-то заторопилась.
Мы спросили, в чем дело, и узнали, что французский император и турецкий султан будут принимать парад двадцатипятитысячного войска у Триумфальной арки. Мы тут же покинули
Выставку. Эти люди занимали меня гораздо больше, чем двадцать выставок. Приехав туда, мы заняли место напротив дома
американского посла. Кто-то догадался положить доску на две
бочки, и мы купили право стоять на ней. Вскоре послышалась
музыка; через минуту в отдалении возник и начал быстро приближаться к нам столб пыли; еще минута — и под гром военного
марша стройный кавалерийский отряд с развевающимся знаменем вырвался из пыли и легкой рысью проследовал мимо. Затем
появилась длинная вереница пушек; затем еще кавалеристы
в пышных мундирах; и наконец — их императорские величества Наполеон III и Абдул-Азиз. Громадная толпа дружно закричала, размахивая шляпами, в окнах и на крышах всех соседних
домов снежной метелью забушевали платки, а их владельцы
присоединили свое «ура!» к приветственным крикам стоящих
внизу. Это было удивительное зрелище.
Однако нашим вниманием завладели две центральные
фигуры. Приходилось ли народным толпам когда-либо видеть
подобный контраст? Наполеон в военном мундире — коротконогий человек с длинным туловищем, ужасно усатый, старый,
морщинистый, с полузакрытыми, непроницаемыми, хитрыми
и коварными глазами! Наполеон, любезно кивающий в ответ
на громкие приветствия и из-под козырька низко надвинутого
кепи наблюдающий за всеми и каждым своими кошачьими глазами, как будто отыскивая в этих криках фальшь и лицемерие.
Абдул-Азиз, самодержавный властелин Оттоманской
империи, одетый в темно-зеленый европейский костюм почти без всяких украшений и регалий, в красной турецкой феске, — низенький, толстый, смуглый человек с черной бородой
105
Марк Твен
и черными глазами, глупый, невзрачный, — человек, при взгляде на которого так и кажется, что, будь на нем белый передник,
а в руках большой нож, никто не удивился бы, услышав от него:
«Баранью ногу? Или сегодня вам будет угодно взять говяжью
вырезку?»
Наполеон III — представитель высшей современной цивилизации, прогресса, культуры и утонченности; Абдул-Азиз —
представитель нации, по своей природе и обычаям нечистоплотной, жестокой, невежественной, консервативной, суеверной, представитель правительства, тремя грациями которого
являются Тирания, Алчность, Кровь. Здесь, в блестящем Париже, под величественной Триумфальной аркой, первое столетие
встречается с девятнадцатым.
Наполеон III, французский император! Среди ликующих
толп, среди блестящих офицеров, среди великолепия своей
столицы, окруженный королями и принцами, стоял человек,
который терпел презрение, насмешки, позорное прозвище
«незаконнорожденный» — и грезил об империи и короне; был
изгнан — и увез с собой свои грезы; жил среди американского простонародья, бегал вперегонки на пари — и все это время в мечтах восседал на троне; пренебрег всеми опасностями,
чтобы проститься со своей умирающей матерью, — и горевал,
что она не дожила до минуты, когда он сменил плебейскую одежду на императорский пурпур; был простым лондонским полицейским, добросовестно нес службу, совершал скучные обходы
своего участка — и грезил о том дне, когда он пройдет по залам
Тюильри; потерпел позорное фиаско в Страсбурге; видел, как его
жалкий, облезлый орел, забыв уроки, не захотел опуститься
на его плечо; произносил тщательно обдуманные красноречивые тирады перед враждебными слушателями; был заключен
в тюрьму; стал мишенью пошлых остряков, предметом безжалостных насмешек всего мира — и продолжал грезить о коронациях и великолепных празднествах; томился, забытый всеми,
в темнице замка Гам — и все-таки, как и прежде, строил планы
106
Простаки за границей
и мечтал о будущей славе, о будущей власти; и вот он — президент Франции! Государственный переворот — и, окруженный
ликующими войсками, приветствуемый громом пушек, он восходит на трон и поднимает перед пораженным миром скипетр
могущественной империи! Что после этого романтические вымыслы? Волшебства сказок? Ничтожные триум фы Аладдина
и магов Аравии?
Абдул-Азиз, турецкий султан, повелитель Оттоманской
империи! Рожденный для трона — но слабовольный, глупый,
невежественный, как последний из его рабов; глава обширного государства — но марионетка в руках первого министра,
послушное орудие деспотической матери; человек, который
сидит на троне и одним мановением руки приводит в движение флоты и армии, который властен над жизнью и смертью
миллионов людей, — но который только и знает, что спать, есть
и бездельничать в обществе своих восьмисот наложниц; а когда
пиры, сон и безделье приедаются ему и он, пробудившись, собирается взять бразды правления в свои руки, угрожая стать подлинным султаном, — бдительный Фуад-паша спешит отвлечь
его постройкой еще одного пышного дворца или еще одного
корабля, — отвлечь новой игрушкой, словно капризного ребенка; человек, который видит, как безжалостные сборщики
налогов грабят и угнетают его подданных, — но не вымолвит
и слова в их защиту; верит в духов и джиннов, верит небылицам
«Тысячи и одной ночи», — но презирает современных волшебников и боится их таинственных железных дорог, пароходов
и телеграфа; хотел бы уничтожить все, чего добился в Египте
великий Мухаммед-Али, — и, вместо того чтобы подражать
ему, предпочел бы совсем о нем забыть; человек, который вступил на трон империи, позорящей землю, империи, где царят
разорение, нищета, горе, невежество, преступление и зверская
жестокость, — и который, проведя в безделье положенный срок
своей никчемной жизни, сойдет в могилу на съедение червям,
ничего не изменив!
107
Марк Твен
За десять лет Наполеон привел Францию к экономическому расцвету, который не выразишь сухими цифрами.
Он заново отстраивает Париж и — хотя бы частично — все
остальные города своего государства. Он обрекает на снос
целую улицу, оценивает ущерб, возмещает его и возводит
новые замечательные дома. Затем дельцы покупают и перепродают их, но бывшему владельцу первому предоставляется
право выбора, и платит он твердую государственную цену,
а распродажа дельцам начинается лишь после этого. Самое же
главное в том, что Наполеон сосредоточил в своих руках все
управление Францией и сделал ее сравнительно свободной
страной — для тех, кто не слишком вмешивается в дела правительства. Ни одно государство не ограждает в такой степени жизнь и имущество своих граждан, и в то же время все
граждане вполне свободны, — но не настолько, чтобы мешать
и досаждать друг другу.
Что касается султана, то где бы ни поставить западню,
за одну ночь в нее попадет не менее десяти людей умнее и способнее его.
Грянула музыка; блестящий искатель приключений Наполеон III — воплощение энергии, упорства, предприимчивости,
и слабовольный Абдул-Азиз — воплощение невежества, суеверия, лени, приготовились услышать «шаго-о-ом арш!».
Мы видели великолепный парад, мы видели седоусого
ветерана Крымской войны Канробера, маршала Франции, мы
видели… короче говоря, мы видели все и отправились восвояси, очень довольные.
Простаки за границей
Глава XIV
Собор Парижской Богоматери. — Сокровища и священные реликвии. —
Морг. — Возмутительный капкан. — Лувр. — Чудесный парк. — Сохранение
достопримечательностей.
Мы отправились осматривать собор Парижской Богоматери.
Мы слышали о нем прежде. Иногда я просто удивляюсь: как мы
все-таки много знаем и какие мы умные. Мы сразу узнали этот
древний, потемневший от времени готический храм: он был
очень похож на свои изображения. Мы остановились в отдалении и, переходя с места на место, долго глядели на его величественные квадратные башни и на богато изукрашенный фасад,
где повсюду видны искалеченные каменные святые, которые
в течение многих столетий невозмутимо поглядывают вниз
со своих насестов. Патриарх Иерусалимский стоял под ними
в далекие романтические дни рыцарства, более шестисот лет
тому назад, проповедуя Третий крестовый поход, и с тех пор
они стоят там, бесстрастно глядя на самые захватывающие
зрелища, на самые роскошные празднества, на самые необычайные события, которые печалят или радуют Париж. Эти потрескавшиеся старички с отбитыми носами видели не один отряд закованных в латы рыцарей, возвращающихся из Святой
Земли; они слышали, как колокола над ними возвестили начало Варфоломеевской ночи, и видели последовавшую за этим
сигналом резню; позже они видели царство террора, кровавые
дни революции, низвержение монарха, коронацию двух Наполеонов, крестины принца, который командует сейчас полком
слуг в Тюильри, — и, возможно, они будут еще стоять здесь,
когда над обломками низверженной династии Бонапартов взовьются знамена великой республики. Жаль, что эти почтенные истуканы никогда не заговорят. Их рассказы стоило бы
послушать.
109
Марк Твен
Говорят, что на месте собора Парижской Богоматери
во времена римского владычества, двадцать веков назад, стоял
языческий храм, — его остатки до сих пор сохранились в Париже; около трехсотого года нашей эры его сменила христианская церковь, а в пятисотом году ее сменила другая; нынешний
собор был заложен около тысяча сотого года. К тому времени
земля, на которой его воздвигали, наверное, уже основательно
освятилась. Одна из капелл этого величавого старинного сооружения напоминает о своеобразных нравах далекого прошлого. Ее построил Иоанн Бесстрашный, герцог Бургундский,
для успокоения своей совести, после того как он предательски
убил герцога Орлеанского. Увы! Навеки миновали те добрые
старые времена, когда убийца мог стереть пятно со своего имени и избавиться от угрызений совести, просто раздобыв кирпич, известку и возведя пристройку к церкви.
Портал большого западного фасада разделен квадратными колоннами. В 1852 году перед благодарственным молебном
по случаю восстановления президентской власти центральную
колонну убрали, но очень скоро, в связи с некоторыми переменами, это решение было пересмотрено и колонна водворена
обратно.
Часа два мы бродили по величественным приделам, глазели на многоцветные витражи, украшенные синими, желтыми,
малиновыми святыми и мучениками, и пытались восхищаться
бесчисленными огромными картинами в капеллах; потом нас
допустили в ризницу, где показали великолепное облачение,
в котором папа короновал Наполеона I; целую груду золотой
и серебряной утвари для больших церковных праздников и процессий; несколько гвоздей из креста Господня, обломок самого
креста и кусок тернового венца. Мы уже видели большой обломок креста Господня в церкви на Азорских островах, но гвоздей
там не было. Кроме того, нам показали окровавленную мантию
того архиепископа Парижского, который в 1848 году не испугался гнева восставших и, подвергая опасности свою священ-
110
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]