Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Простаки за границей, или Путь новых паломников
.pdf
Простаки за границей
набрасываются на вас, пристают к вам, назойливо вьются вокруг, потеют и пахнут самым возмутительным образом. Они готовы на любые унизительные услуги, лишь бы за них платили.
У меня не было возможности по личным наблюдениям составить мнение о высших классах, но я кое-что слышал о них, и,
судя по всему, отсутствие у них некоторых скверных привычек,
свойственных черни, с лихвой возмещается другими, еще худшими. Какие попрошайки эти итальянцы! А некоторые из них
к тому же хорошо одеты.
Я сказал, что по собственным наблюдениям ничего дурного
о высших классах сказать не могу. Я ошибся. То, что вчера вечером
на моих глазах проделывал цвет их общества, — в других, более великодушных странах, по-моему, постыдились бы делать даже подонки. Зрители собрались сотнями — даже тысячами — в огромном театре Сан-Карло для… для чего? Для того, чтобы поиздеваться над старой женщиной, чтобы освистать, оскорбить, поднять
на смех актрису, которой когда-то поклонялись, но чья красота
теперь увяла, а голос потерял былую прелесть. Все говорили,
что спектакль обещает быть очень интересным. Предсказывали,
что театр будет набит битком, потому что поет Фредзолини. Нам
объяснили, что теперь она поет плохо, но что публика ее все равно
любит. И вот мы пошли. И всякий раз, когда она начинала петь,
они свистели и смеялись — весь блистательный зал, — а как только она уходила со сцены, они вызывали ее аплодисментами. Дважды она бисировала по пять-шесть раз подряд, и каждый раз ее
встречали свистом, а когда она заканчивала, провожали свистом
и смехом, но тут же публика требовала повторения и сыпался
новый град насмешек! С каким восторгом высокорожденные негодяи предавались этой потехе! Господа в белых лайковых перчатках и элегантные дамы смеялись до слез и восторженно рукоплескали, когда несчастная старуха покорно выходила в шестой
раз, чтобы терпеливо выдержать новый ураган свиста! Это было
так жестоко, так бессмысленно и бездушно! Если бы этот зал был
заполнен американскими хулиганами, она покорила бы их своим
271
Марк Твен
мужественным, невозмутимым спокойствием (она бисировала
снова и снова, улыбалась, любезно кланялась, пела как могла
лучше, кланялась, уходила со сцены и, несмотря на непрерывный свист и насмешки, ни на минуту не теряла самообладания);
и, разумеется, в любой другой стране, кроме Италии, ее пол и ее
беспомощность послужили бы ей достаточной защитой — другой
ей и не понадобилось бы. Сколько же мелких душонок набилось
вчера в театр! Если бы директор театра мог собрать в своем зале
только души неаполитанцев, без их тел, он нажил бы не менее
девяноста миллионов долларов. Какой душой должен обладать
человек, чтобы с удовольствием помогать трем тысячам подлецов
освистывать, оскорблять и подымать на смех одинокую старуху,
бесстыдно подвергать ее невыносимому унижению? Он должен
обладать всеми скверными душевными качествами, какие только существуют. Мои наблюдения убеждают меня (я не рискую
выходить за пределы личных наблюдений), что высшие классы
Неа поля наделены этими качествами в избытке. В остальном это,
возможно, очень хорошие люди; я не берусь судить.
Подъем на Везувий (продолжение)
Неаполитанцы и по сей день глубоко верят одному из гнуснейших религиозных обманов, какие только существуют в Италии, — верят в чудесное разжижение крови святого Януария.
Дважды в год попы собирают народ в храме и, выставив сосуд со свернувшейся кровью, показывают присутствующим,
как она медленно расползается и становится жидкой. Этот
жалкий фарс повторяется ежедневно в течение восьми дней;
и пока он длится, священники обходят толпу и собирают плату
за зрелище. В первый день кровь разжижается за сорок семь
минут — храм переполнен, и надо дать сборщикам время сделать обход; затем с каждым днем, по мере того как сокращается число зрителей, она разжижается все быстрее и быстрее,
272
Простаки за границей
и, наконец, на восьмой день, когда чудо уже не привлекает
и сотни человек, она разжижается за четыре минуты.
Кроме того, до последнего времени здесь ежегодно устраивалась большая процессия: священники, горожане, солдаты, моряки и муниципальные советники отправлялись брить голову
изображению Мадонны — набитому и раскрашенному чучелу,
похожему на манекен модистки, — волосы которого чудесным
образом отрастали за двенадцать месяцев до прежней длины.
Этот бритвенный обряд совершался еще лет пять-шесть тому назад. Он приносил большие доходы той церкви, которая владела
этой замечательной Мадонной, и церемония ее публичного бритья всегда проводилась с великим блеском и помпой — чем пышнее, тем лучше, так как чем больше был шум вокруг этого обряда,
тем более многочисленная собиралась толпа и тем крупнее были
доходы от него; но наконец пришел день, когда папа и его слуги
оказались в немилости у неаполитанцев, и городские власти запретили ежегодные представления с участием Мадонны.
Эти два примера хорошо характеризуют неаполитанцев — два глупейших обмана, которым одна половина жителей верит свято и безусловно, а другая либо тоже верит, либо
молчит, способствуя таким образом мошенничеству. Я склонен
думать, что неаполитанцы все верят в эти жалкие, дешевые чудеса, — люди, которые требуют два цента каждый раз, когда
кланяются вам, люди, бесстыдно оскорбляющие женщину,
по моему мнению, вполне на это способны.
Подъем на Везувий (продолжение)
Эти неаполитанцы всегда запрашивают вчетверо, но если вы
не торгуясь платите эту цену, им становится стыдно, что они
так продешевили, и они немедленно запрашивают больше.
Получение или выплата денег неизменно сопровождается бурной перебранкой и усиленной жестикуляцией. Стоит купить
273
Марк Твен
ракушек на два цента, и при этом непременно произойдет ссора
и скандал. Один «конец» в пароконном экипаже стоит франк —
это закон, но кучер под тем или иным предлогом всегда запрашивает больше, и если ему платят не торгуясь, тут же предъявляет новое требование. Рассказывают, что какой-то иностранец
нанял в один конец одноконный экипаж; тариф — полфранка.
В качестве опыта он дал кучеру пять франков. Тот потребовал
еще — и получил еще франк. Он потребовал еще — и получил
еще франк, потребовал еще — и получил отказ. Он стал настаивать, выслушал еще один отказ и принялся скандалить. Иностранец сказал: «Хорошо, верните мне семь франков, и тогда
посмотрим», а когда получил деньги обратно, дал кучеру полфранка, и тот немедленно попросил два цента на водку. Могут
подумать, что я предубежден. Не спорю. Мне было бы стыдно
за себя, если бы я не был предубежден.
Подъем на Везувий (продолжение)
Ну, как я уже говорил, проторговавшись с населением Аннунциаты полтора часа, мы наняли мулов и лошадей и, клюя носом,
направились в гору; за хвост каждого мула держался бродяга,
притворявшийся, что погоняет животное, хотя на самом деле
он просто висел на нем. Сперва я продвигался очень медленно,
но потом мне расхотелось платить пять франков моему провожатому за то, что он тянет моего мула за хвост и мешает ему взбираться по склону, и я уволил его. После этого я поехал быстрее.
Когда мы поднялись достаточно высоко, перед нами открылся великолепный вид на Неаполь. Мы, разумеется, видели
только газовые фонари — полукруг по краю залива, алмазное
ожерелье, поблескивающее вдали сквозь мрак, не такое яркое,
как звезды над головой, но мягко переливающееся и гораздо
более красивое; цепочки огней скрещивались и перекрещивались по всему городу, образуя прихотливые сверкающие узоры.
274
Простаки за границей
А за городом, на обширной ровной кампанье, отмечая места,
где во мраке прятались деревушки, были разбросаны ряды, круги и гроздья мерцающих, как драгоценности, огней. Примерно
в эту минуту парень, который висел на хвосте лошади передо
мной и без всякого повода то и дело терзал бедное животное,
был отброшен копытом футов на двести пятьдесят; это происшествие в совокупности с волшебным зрелищем далеких огней
привело меня в состояние безмятежного блаженства, и я был
рад, что отправился на Везувий.
Подъем на Везувий (продолжение)
Эта тема представляет собой великолепный материал для целой главы, которую я и напишу завтра или послезавтра.
Глава III
Подъем на Везувий (продолжение). — Знаменитые места по берегам Неаполитанского
залива. — Окаменевшее море лавы. — Подъем (продолжение). — На вершине. —
Кратер. — Спуск с Везувия.
Подъем на Везувий (продолжение)
«Увидеть Неаполь и умереть». Не думаю, что человек обязательно умрет только оттого, что увидит его; но если он попробует в нем поселиться, это может кончиться печально. Увидеть
Неа поль так, как мы увидели его на рассвете со склона Везувия, — значит увидеть картину удивительной красоты. На этом
расстоя нии его грязные здания кажутся белыми, и ряд за рядом
балконы, окна, кровли поднимаются все выше над морской синевой, пока наконец величественная белая пирамида не увен-
275
Марк Твен
чивается огромным замком Сант-Эльмо, который придает
всей картине гармоническую завершенность. А когда лилии
Неаполя превратились в розы, когда он зарделся от первого поцелуя солнца, красоту его уже нельзя было описать никакими
словами. В эту минуту можно было с полным правом сказать:
«Увидеть Неаполь и умереть». И обрамление этой картины
тоже было чарующим. Впереди — бесконечная многоцветная
мозаика морской глади, и в отдалении — горделивые острова,
купающиеся в сонной дымке; а с нашей стороны — величавая
двойная вершина Везувия, его мощные черные отроги и лавовые потоки, спускающиеся к безграничным просторам ровной
кампаньи — зеленого ковра, который пленяет взор и манит
его за собой все дальше и дальше, мимо рощ, одиноких домиков, белоснежных деревушек, и заканчивается на горизонте
смутной дымчатой бахромой. Именно отсюда, из «Эрмитажа»
на склоне Везувия, следует «увидеть Неаполь и умереть».
Только не вступайте в пределы города и не рассматривайте его в подробностях — это лишит его романтического
ореола. Жители нечистоплотны, и поэтому улицы грязны, полны неаппетитных запахов и зрелищ. Неаполитанцы страшно
предубеждены против холеры. На это, впрочем, у них есть все
основания. Когда холера поражает неаполитанца, она с ним быстро разделывается, потому что, как вы сами понимаете, пока
доктор раскопает грязь и доберется до болезни, пациент успевает скончаться. Высшие классы каждый день купаются в море
и выглядят вполне прилично.
Улицы обычно достаточно широки, чтобы по ним могла
проехать телега, и кишмя кишат людьми. Каждая улица, каждый двор, каждый проулок — это Бродвей! Бесконечные, густые, шумные, торопящиеся, суетливые толпы! Нам еще не приходилось видеть ничего подобного — даже в Нью-Йорке. Тротуары попадаются редко, и они так узки, что обойти встречного, не задев его, невозможно. Поэтому все ходят по мостовой,
а там, где позволяет ширина улицы, по ней то и дело проносятся
276
Простаки за границей
кареты. Почему каждый день под колеса не попадают тысячи
прохожих, остается тайной, которую не может разгадать никто.
Если восьмое чудо света существует, то это — жилые дома
Неаполя. Честное слово, я убежден, что большинство здешних
домов — в сто футов высотой! А сплошные кирпичные стены
имеют толщину в семь футов. Прежде чем добраться до «второго» этажа, проходишь девять лестничных маршей. Ну, может
быть, не девять, но что-то в этом роде. Окна, перед каждым
из которых торчит птичья клетка балконных прутьев, уходят
ввысь, в вечные облака, где находится крыша, и из каждого
окна непременно кто-то выглядывает: люди нормального роста — из окон первого этажа, люди чуть поменьше — из окон
второго, люди еще чуть поменьше — из окон третьего, и с каждым этажом они кажутся пропорционально все меньше и меньше, так что люди, выглядывающие из окон верхних этажей,
больше всего похожи на ласточек, высунувшихся из очень
высокого гнезда. Такая улица-ущелье, где вереницы высоких
домов тянутся вдаль, сходясь на горизонте, как железнодорожные рельсы; где с бельевых веревок, пересекающих ее на всех
высотах, свисают над людскими толпами знамена лохмотьев;
где на железных балкончиках, рядами уходящих от тротуара
под самые небеса, сидят одетые в белое женщины, — такая улица стоит того, чтобы рассмотреть Неаполь поподробнее.
Подъем на Везувий (продолжение)
В Неаполе и его предместьях живет шестьсот двадцать пять
тысяч человек, но я уверен, что он занимает не большую площадь, чем американский город с населением в сто пятьдесят тысяч. Впрочем, высотой он в три таких американских города —
и в этом весь секрет. Замечу мимоходом, что контрасты между
богатством и нищетой, великолепием и убожеством здесь
разительнее даже парижских и встречаются чаще. В Париже
277
Марк Твен
приходится ездить в Булонский лес, чтобы увидеть модные туалеты, дорогие экипажи и пышные ливреи, и в предместье СентАнтуан — чтобы увидеть порок, нищету, голод, лохмотья, грязь;
но на улицах Неаполя все это слито воедино. Голые девятилетние мальчуганы — и разодетые дети богачей; лохмотья —
и блестящие мундиры; запряженные ослами тележки — и роскошные кареты; нищие, князья, епископы толкутся бок о бок
на каждой улице. Каждый вечер в шесть часов весь Неаполь
1
отправляется кататься по Riviera di Chiaja
(что бы это ни значило), и в течение двух часов там можно наблюдать самую пеструю и самую смешанную процессию, какую только в силах
представить себе человек. Князья (в Неаполе князей больше,
чем полицейских; город просто наводнен ими), которые живут
на седьмом этаже и не владеют никакими княжествами, голодают, но непременно держат экипаж; приказчики, ремесленники,
модистки и проститутки отказывают себе в обеде и не жалеют денег, только бы прокатиться на извозчике по Кьяе; городская чернь набивается по двадцать-тридцать человек в ветхую
тележ ку, запряженную осликом величиной с кошку, и тоже
отправляется кататься по Кьяе; туда же съезжаются герцоги
и банкиры в пышных каретах с разодетыми кучерами и лакеями, — вот как составляется эта процессия. В течение двух часов
знатность и богатство, безвестность и бедность во всю прыть
мчатся бок о бок в нелепой процессии, а потом разъезжаются
по домам довольные, счастливые, торжествующие!
На днях я разглядывал великолепную мраморную лестницу королевского дворца, которая, как говорят, обошлась в пять
миллионов франков, а по моему мнению, стоит никак не меньше пятисот тысяч. Я решил, что, наверное, очень приятно жить
в стране, где существуют такие комфорт и роскошь. А потом
я в задумчивости вышел на улицу и чуть не наступил на бродягу, который, сидя на краю тротуара, поедал свой обед — ломоть
1
Набережная (итал.).
278
Простаки за границей
хлеба и гроздь винограда. Когда я узнал, что это травоядное
работает приказчиком во фруктовой лавке (она была рядом
с ним, в корзине) за два цента в день и что у него совсем нет
дворца, восхищение, которое я испытывал, думая о прелестях
итальянской жизни, несколько потускнело.
Это, естественно, наталкивает меня на мысль о здешних
заработках. Лейтенанты в итальянской армии получают примерно доллар в день, а солдаты — несколько центов. Единственный конторщик, которого я знаю, получает четыре доллара
в месяц. Печатники получают шесть с половиной; но я слышал
о мастере, который получает тринадцать. Такие неожиданные
и бешеные деньги, естественно, превратили его в надменного
аристократа. Его высокомерие просто невы носимо.
Говоря о заработках, я не могу не упомянуть о здешних
ценах. В Париже у Жувена дюжина лучших лайковых перчаток стоит двенадцать долларов, — здесь перчатки примерно
того же качества продаются по три-четыре доллара дюжина.
В Париже рубашки из тонкого полотна стоят пять-шесть долларов штука, — здесь и в Ливорно — два с половиной. В Марселе
за хороший фрак, сшитый первоклассным портным, приходится платить сорок долларов, а в Ливорно за те же деньги можно
приобрести целый костюм. Здесь можно купить прекрасный
сюртук за десять или двадцать долларов, а в Ливорно за пятнадцать долларов можно купить пальто, которое в Нью-Йорке
обошлось бы вам в семьдесят. Хорошие замшевые башмаки
стоят в Марселе восемь долларов, а здесь — четыре. Лионский
бархат ценится в Америке дороже генуэзского, однако большая
часть лионского бархата, который вы покупаете в Соединенных
Штатах, производится в Генуе, откуда его ввозят в Лион, где
на него наклеивают лионские ярлыки, а затем экспортируют
в Америку. В Генуе за двадцать пять долларов можно купить
столько бархата, что из него в Нью-Йорке выйдет пятисотдолларовая накидка, — так мне говорили дамы. Понятно, что после
всего этого мне, вполне естественно, вспоминается
279
Марк Твен
Подъем на Везувий (продолжение)
что наталкивает меня на мысль о чудесном Голубом гроте. Он
находится на острове Капри, в двадцати двух милях от Неаполя. Мы наняли пароходик и отправились туда. Конечно,
к нам на борт явилась полиция и, прежде чем разрешить
нам сойти на берег, проверила наше здоровье и выяснила
наши политические взгляды. Важность, которую напускают
на себя эти крохотные насекомообразные правительства,
нелепа до смешного. На наш пароходик был даже прислан
специальный полицейский, чтобы присматривать за нами,
пока мы будем находиться в каприйских владениях. Здешние власти, очевидно, считали, что мы собираемся украсть
грот. А украсть его стоило. Вход в пещеру — четыре фута
в высоту и четыре фута в ширину. Он расположен в огромном отвесном утесе, который обрывается в море. Туда ездят на маленьких лодочках, и протиснуться сквозь входное
отверстие не так-то просто; во время прилива туда вообще
нельзя попасть. Очутившись внутри, вы оказываетесь в сводчатой пещере длиной в сто шестьдесят футов, шириной в сто
двадцать и высотой в семьдесят. Ее глубины не знает никто.
Пещера тянется до морского дна. Воды этого тихого подземного озера отливают изумительной лазурью. Они прозрачны, как зеркальное стекло, а их цвет посрамил бы ярчайшее
итальянское небо в самый солнечный день. Трудно вообразить более чарующий оттенок, более великолепное свечение.
Стоит бросить в воду камешек, и мириады ослепительных
пузырьков засверкают, как голубой бенгальский огонь. Стоит погрузить в воду весло, и оно засияет чудесным матовым
серебром, отливающим голубизной. Человек, прыгнувший
в воду, мгновенно одевается такой великолепной броней,
какой не было ни у одного из королей-крестоносцев.
Затем мы поехали на Искью, но я уже побывал там рань-
ше и устал до смерти, «отдыхая» двое суток и изучая на хозяине
280
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]