Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Пловец Снов. Роман
.pdf
косвенно, но имело отношение к недавнему телефонному разговору.
— Слушай, где Америка, а где мы? — лениво возразил Горе-
нов.
— Поверь, мы там же. У молодёжи сейчас, знаешь, мода
на видеоблогеров. Это такие ребята из интернета, каждого
из которых знает больше людей, чем всех петербургских писателей вместе взятых. Стоит кому-то из них, например, в компьютерную игру поиграть, пиво выпить или губы накрасить
перед камерой, как за день это увидят сотни тысяч человек.
Столько читателей, наверное, не существует в природе. Так вот,
блогеры думают, будто делают всё что хотят и этим зарабатывают. Они произносят чужие слова: «творчество», «самовыражение»… Вот уж, казалось бы, у кого свобода! Но проблема
в том, что они, как и все остальные, не умеют «хотеть». Эти люди, которые действительно могли бы заниматься чем угодно,
повально начинают петь, словно инкубаторские. Как правило,
именно рэп. Делают одни и те же «форматы». Проблема куда
глобальнее, чем может показаться. Вот моралисты заявляют,
будто современные люди помешались на деньгах и ничего
больше не желают. Так они просто не знают, чего ещё можно
желать! Свобода современного человека — только возможность выбрать банк, в котором взять ипотеку или кредит на автомобиль. Мода, а не свобода, стоит во главе угла.
— Грустно это… Читать-то не модно. Как же нам с тобой
быть?
— Как раз ты, по-моему, в порядке… — Во имя продолжения
беседы Георгий сделал вид, будто не заметил лёгкий укол. —
Имеешь в виду, что книги не покупают? Так люди не привыкли
платить за буквы. Это можно понять, Достоевский и Толстой
доступны им совершенно бесплатно, а современники, как правило, хуже. Если ты не любишь ныне живущего автора лично,
то тебе, в сущности, всё равно, помрёт он от голода или нет.
А если помрёт, на его место сразу придёт другой. Такая уж у нас
страна. Без текстов читатель никак не останется. Предложение
слишком сильно превышает спрос. А мы всё предлагаем и предлагаем…
331
Горенову не приходило это в голову. А что, если и правда
Россия литературоцентрична с позиций авторов, которых действительно немало, но это ничего не значит в смысле читателей. Просто такое государство, по улицам которого расхаживает куда больше вымышленных людей, чем количество реальных человек, готовых о них узнать. Многонациональная
страна, где два крупнейших этноса — граждане настоящие
и выдуманные.
Не так давно Георгию в руки попалась статья про закрытие
одного легендарного музыкального магазина в Голландии. Заведение снабжало жителей Амстердама инструментами почти
целый век, а теперь его хозяин сетовал, что времена изменились, «всего четыре процента населения страны сочиняют музыку». Ни черта себе «всего»! Для крошечных Нидерландов —
Горенов проверил — это семьсот тысяч человек! Ещё раз: семьсот тысяч композиторов того или иного уровня. Ясно, что
подавляющее большинство — любители, но всё равно. Чем,
спрашивается, это не «золотой век» культуры? А если в России
«всего» четыре процента писателей, то сколько будет?.. Целый
Петербург! Примерно пять миллионов! Огромный город, в котором нет ни одного книгочея, только авторы, иногда перелистывающие сочинения друг друга.
— Чтобы получать удовольствие от книг, — продолжал Борис, — нужно обязательно любить людей и интересоваться
ими. Настоящему страстному читателю должно быть дело
не просто до какого-то встречного, ему должен быть интересен
даже тот, кого он никогда не видел и не увидит. Настолько посторонний, что, быть может, и не существовавший вовсе, чуждый самой реальности. Тот, кто промчался в сознании автора —
другого незнакомца — и там немного наследил. Банальным
христианским «любить ближнего» здесь не обойдёшься. Тут
нужно любить бесконечно далёкого. Я всякий раз думаю, что
чтение — это вид молитвы. Точнее не так… Не общение с Богом,
а разговор в его присутствии.
— Моя тёща говорила, будто её брат был «электриком от Бога». Я сразу представлял Его себе, — Горенов указал наверх
и неловко усмехнулся, — раздающим специальности: этот будет
332
пахарем, этот — пекарем, тот — электриком. Видимо, речь про
ток, который даёт божью искру. «Электрик от Бога», кстати,
развёл у неё на даче провода так, что свет в комнате и в туалете
включался одновременно, одной клавишей. Может, она просто
не знает смысл понятия «Бог»?.. И знает ли Бог, что такое электричество? Помнишь песню «Два — двенадцать — восемьдесят
пять — ноль шесть»?
— Я помню другое, — Борис опустил глаза. — Миша говорил, что один автор — бог, а другой — бок… чужой книги. Недавно я понял, дело не в конкретных людях, а только во времени. Раньше все писатели были богами над своими героями. Теперь же каждый — лишь бок, фамилия на корешке. Ты в одном
прав, сейчас слишком многое иначе… совсем не так, как прежде.
А слова остались теми же… Понятие «писатель» значит совершенно не то, что два века назад. Оно, может, наконец, вообще
ничего не значит! Время либо помогает, либо мешает литературе. Сначала жалованная дворянская грамота дала возможность
одним стать крупными авторами, потом статья за тунеядство
содействовала другим. Эти вещи культивировали литературный процесс. А теперь нет ничего… Ни хорошего, ни плохого.
И если человек идёт в писатели, то вовсе не из-за каких-то факторов эпохи, а исключительно из-за любимых книг, написанных ранее другими людьми и однажды оказавшихася «сбоку»
от него. Так что в наше время каждый — только бок.
— Я бы так не сказал… — отпустил Георгий слова в воздух,
будто разжал пальцы, держащие надувной шар. На деле с утверждением, прозвучавшим в самом конце, он был уже скорее
согласен. Однако, берущие исток из головы Миши, эти мысли
пугали каменным холодом, загробным смрадом, а потому инстинкт самосохранения мешал Горенову их принять. Удивительно, но всякий раз, стоило Борису заговорить о нём, как сомнения в существовании третьего друга таяли. Он восставал
из небытия автором прекрасных моментов их яркого прошлого. Быть может, дело в том, что сам нынешний гость являлся
неоспоримым доказательством подлинности множества воспоминаний, реальности каждого из давних дней. При этом чувствовалось, будто Боря относится к Мише совсем иначе. Для
333
него он стал фигурой масштаба Аристотеля, изготовленной их
букв и мрамора, а со временем, быть может, переделанной
в гипсовую копию самого себя.
— А я не настаиваю. В конце концов, «истина лежит на дне
колодца»… — заметил гость и переключил внимание на вазочку
с печеньем.
Выражение его лица при этом казалось довольно легкомысленным, тогда как Горенов ощутил, словно огромная волна солёной воды ударила его всей своей массой.
— Откуда ты знаешь? — выдавил он из себя.
— Знаю что? — не понял Борис.
— Про Истину и колодец.
— Так это Демокрит говорил.
Спокойствие гостя сводило с ума. Сказанное не могло быть
случайностью. Аристотель из прошлого, Демокрит из настоящего, Георгий окружён! А если признаться? Если посоветоваться? Ведь это знак? Что, если это знак? Что это ещё, если не знак?!
Вдруг он поступил от того самого Бога, о котором они столько
говорили сегодня? От того, кому известно, что такое электричество и что нужно делать Горенову…
— Ты готов его вернуть?
— Что вернуть? Ты какой-то загадочный сегодня, — улыбнулся Борис. Подобное выражение лица ему категорически
не шло, он выглядел глуповато.
— Неужели не понимаешь? — Георгий вскочил. — Ты созрел,
чтобы рассчитаться… перед Мишей. Отдать долг. Если люди
не читают серьезные книги, как раньше, мы не можем с этим
смириться! Мы не должны!
— Чего ты так завёлся? — гость посмотрел на него испуганно.
Большинство житейских неурядиц всегда ставили Бориса в тупик. Вот и сейчас он совершенно не знал, что делать, если вдруг
оказался в одном помещении с сумасшедшим. — По-моему,
тебе-то нечего переживать, тебя читают. Жанровая литература — особый разговор. Она существует по своим правилам.
— А ты никогда не думал, почему я пишу именно её?.. «Жанровая литература», конечно, хорошо звучит, но это неправда.
На самом деле это называется «дерьмо»!
334
Гость совсем растерялся. Уж повторения недавнего кон-
фликта он точно не хотел.
— Пойми, я сочиняю подобные книги только для того, чтобы меня читали. Я был бы счастлив, если бы популярными стали «умные» тексты. Только их бы тогда и писал.
— Ах, вот в чём дело? — не выдержал Борис и интенсивно
закивал, не глядя на Горенова. — Ты бы хотел быть лучше, чем
есть, но, чёрт побери, тебе не повезло с современниками! —
на его лице опять застыла улыбка, но выглядела она уже скорее
пугающе.
— Нет! — покачал головой Георгий. — Я бы хотел… Я уверен…
— Мой тебе совет, — неожиданно перебил его гость, — не думай о читателях слишком много и слишком плохо. Пиши только то, что считаешь нужным. Если это «умные» тексты, как ты
выражаешься, то делай своё дело, и не твоя забота, кто их прочтёт и прочтут ли вообще.
— Боря, ты с Луны упал или с другой планеты? Их же просто
не будут издавать, — возразил Горенов, хотя его уверенность
в собственных словах пошатнулась. Полчаса назад звонила
Люма и сказала, что готова напечатать книгу O, но только ещё
раз настоятельно посоветовала выбрать псевдоним. Почему-то
Георгия это здорово пугало, хотя, разумеется, он согласился.
Безусловно, потом следовало написать ей несколько детективов… Можно ли считать их ценой вожделенного издания? Прямо она такого не говорила, но…
— На той планете, с которой я упал, это тоже — не твоя забота как автора. Не планируй, не влияй. Желательно даже
не хоти. Пусть всё идёт своим чередом. Поверь мне: то, что
должно случиться — родиться, написаться, издаться — обязательно появится на свет. Этому просто невозможно помешать.
— А как твоя новая книга? Вышла?
Борис бросил на друга злой взгляд ошпаренной собаки.
— Вот-вот… Я говорю тебе, существует огромная культурная
проблема!..
— Огромная проблема, — гость даже поморщился, — состоит в том, что люди очень любят находить и решать проблемы.
335
Желательно долго и по возможности тщетно. А надо просто
жить, Гоша, не истязая себя и окружающих. Я молчу о том, что
зачастую сам ход бесплодного, ни к чему не ведущего решения
может оказаться куда более трудным и мучительным, чем сама
первоначальная загвоздка.
— Вот, значит, как ты считаешь… Робин Гуд видел проблему
и, чтобы её решить, принялся грабить и убивать богатых.
Был ли он прав, по-твоему?
— Робин Гуд — это всего лишь литература, только текст.
— Ничего себе… — Георгий обрадовался такому «предательскому» ответу. Может, теперь из них двоих он в большей
степени писатель? — Не ожидал. Начнём с того, что у него был
реальный прототип. Роберт Годберд, если не ошибаюсь, его
звали.
— Не важно! По прошествии стольких веков для нас — это
просто вымышленный персонаж, что тоже, безусловно, немало.
Но главное, решил ли он какую-то проблему? Разве на свете
больше нет воровства и коррупции? Нет баснословно богатых,
утопающих в роскоши, рядом с которыми люди гибнут от голода и болезней? Куда важнее в этом кромешном ужасе бытия
найти в себе милость. Вот есть ли в тебе милость, Гоша? Ты поищи… Робин Гуд ничего не «решил». Эта «проблема» была
и будет всегда. Впрочем, «всегда» — самое бессмысленное слово, потому что за ним ничего не стоит. Какой к нему антоним? — спросил Борис, заметив недопонимание на лице друга.
— «Никогда»?
— А не «иногда»? «Никогда» — скорее синоним. Тебе же
твоя редакторша сказала в магазине, помнишь: «Ты был прекрасен как всегда… Или как никогда»…
Точно! Георгий совсем забыл эту незатейливую, но жутковатую шутку Орловой.
— …Нет разницы. Я думаю, что «всегда» просто невозможно отрицать, — продолжал Борис. — Да и не нужно… Во все
времена были люди, которые мстили смертью за хамство,
за нечестность, даже за глупость, но разве кому-то это помогло? Думаю, наоборот. Однако, — тут он заметно напрягся, —
принимая во внимание твою прямолинейность и чуждость
336
иносказательности, я боюсь предположить, что же ты задумал
на самом деле…
Вопрос о том, стоит ли Горенову быть откровенным, рассосался сам собой. А ведь как близко он подошёл к самому главному… Опасно близко!
— Расскажи, что случилось?.. Что-то же случилось? — друг
словно подозревал всё больше и больше. Хорошо! Георгию нравилось, как подобные эмоции вызывают Кристи и По.
— Да ничего, Борь… Просто вокруг так много зла, боли и несправедливости… — Предельно глупые и банальные фразы прекрасно рассеивают внимание и резко перечёркивают всё сказанное. Простейший трюк.
— Безусловно… — недоумённо ответил Борис, удивившись
такому повороту. Может, правда показалось и всё в порядке? —
Я вот начал кровь сдавать в донорских пунктах… и сперму. Это
помогает, успокаивает. Словно отпускаешь добро куда-то
во мрак мира… Но заметь, я вовсе не решаю какую-то громадную проблему, просто мне самому так легче. Есть восточная
мудрость: главное, что ты можешь сделать для людей — стать
счастливым. Действительно, если так поступит каждый, то благодать, наконец, охватит всё человечество. Разумеется, в глубине души живёт надежда, будто именно моя кровь кого-то выручит, кому-то поможет, кого-то спасёт. Стыдно признаться,
но больше всего хотелось бы, чтобы она влилась в вены какогото гения… Автора великого романа… Мелкая мысль, гадкая,
я понимаю, но, к сожалению, верю в неё больше, чем в собственные тексты. По счастью, донорство — дело анонимное,
а значит, мне никогда не сообщат, произошло это или нет. Потому так легко не сомневаться, что произошло. Представь, через несколько лет какие-то книги станут активно обсуждать,
и любая из них может быть написана на моей крови.
Теперь пришёл черед Горенова думать, будто у собеседника
поехала крыша.
— А сперма-то кого спасёт? — поинтересовался он.
— Ну, знаешь… Гений может оказаться и женщиной, я в это
верю. Или, скажем, крупный автор следующего поколения ро-
337
дится от моего семени. Почему нет? Кроме того, мне нравится
думать, будто по свету рассеяно множество моих детей.
Это всё больше напоминало бред сумасшедшего.
— А если что-то может быть, значит, так оно и есть — принцип литературы, — резюмировал Борис с улыбкой. — Ладно,
перейдём от моих детей к твоим. Пошли за Леной.
Пока они собирались и выходили на улицу, Георгий вертел
в голове то, что гость рассказывал про свободу, поскольку «донорские» истории даже вспоминать не хотелось. И правда,
нужна ли эта химера выбора? Горенов очень любил сладкое
и постоянно искал новые вкусные конфеты. Ничего не получалось. А вот в новогодние подарки — наборы, которые составляет неизвестно кто — за редким исключением попадали выдающиеся лакомства. «Так это потому, что в детстве!» Нет, и позже.
Проблема сладостей остро стояла для Георгия всегда. В гостинцах-сюрпризах, которые покупали Лене, конфеты тоже были
неизменно прекрасными. «Так, значит, в её детстве!» Нет, он
приобретал их до сих пор, каждый год… А кто вообще это говорит?
Они шли молча. Горенов не имел представления, где нынче
обитал его друг. Судя по всему, родительская квартира, дававшая некогда приют и им с Надей, более Борису не принадлежала. Новое жилище располагалось недалеко — километра четыре или пять. Для них обоих — это не расстояние. Всё равно быстрее пешком, чем на метро. Ну, или не быстрее. Может,
медленнее минут на семь-восемь, и что? Часовая прогулка
в любом случае гораздо приятнее.
Два человека в одинаковых куртках шагали рядом, погрузившись каждый в свои мысли. Хотя, может, и мысли были общими? Георгий посмотрел налево и, увидев сосредоточенный
взгляд Бориса, направленный ему прямо в глаза, подумал, что
идея друга о том, будто они вместе составляют одного человека, не была такой уж бредовой. А если и остальные его суждения вовсе не пусты?..
Они шли вперёд, и оба чувствовали, что бредут среди теней.
Среди призраков, предков, предтеч, учителей, любимых персонажей. Важно понимать: духи селятся не в домах и не на ули-
338
цах, а в головах. Петербург, собственно, и есть огромная голова. Именно потому здесь так много гранитных шаров, больших
и малых, удерживаемых львиными лапами и стоящих отдельно. Все они — памятники голове. На них нет бровей, носов
и глаз. В них невозможно узнать человека, потому что это голова города.
Впрочем, Борис не стал бы называть своих спутников «призраками» или «тенями». Слишком мрачно для него. Скорее —
«светочи»! Опять перебор? Высокопарно? Тогда — «фантомы»,
нейтрально. Горенов снова посмотрел на человека слева. С кем
ты идёшь, друг? Кто шагает с тобой плечом к плечу? Сам он любил прогуливаться с Набоковым, с Бродским… С Пушкиным —
меньше. Борис наверняка выбирал кого-то не столь стереотипного.
Георгий не разделял мнение о том, будто книги существуют,
только когда их читают. Глупость. В том-то и штука, что тексты — другая, альтернативная форма жизни. Быть может, более
совершенная. Произведения долгоденствуют сами по себе. Даже те, о которых вы не знали и никогда не узнаете — они всё
равно есть и останутся после вас. Сочинения переживают людей, совершают поступки, играют человеком и меняют реальность. Есть несколько способов почувствовать это, и один
из них — ходить по Петербургу пешком.
Люма… Разговор с Люмой был важным событием дня. Вообще, всё хорошо… Борис, Орлова… Вскоре авось и с Леной
всё нормализуется. Горенов чувствовал, как меняется фаза бытия. Словно ветер на море. Бывает, он предвещает шторм и гибель, но сейчас, наконец, не так. Может быть, и кровавый план
Георгия теперь заработает? В окружении книжных фантомов
и старого друга он ощутил, как тексты живут «через него». Почувствовал себя одной из тех артерий, по которым буквы преодолевают века. Нет, это не Горенов выбрал, его выбрали.
Каждое из предложений предыдущего абзаца накатилось
не в виде отдельной мысли, они хлынули цельной доктриной,
собранным мировоззрением, которое автор будто знал, да забыл. Теперь вспомнил. Словно шёпот сфинксов подсказал.
Впрочем, где они, сфинксы?.. Далеко. Шептал кто-то другой.
339
Атланты, кариатиды, мостовые, столетние деревья, Мойка,
Фонтанка, до Невы тоже неблизко, вековые здания, вышагивающий рядом коренной петербуржец, все создавали благостный
шумовой фон, доносящий до Георгия единственную мысль: всё
правильно, ты не один, ты важная часть всего этого, не бойся
и не сомневайся. Ты не виноват. Ты вообще практически
ни при чём. Ты не длань, ты уста, сложенные для речи,
но не твоей. Да, совершённые тобою кровопролития — не деяния, а лишь слова, лишь послание в той форме, в какой только
и можно, и должно сейчас говорить, чтобы быть услышанным.
Покорись и действуй!
Всё пришло столь ясно и чётко, что Горенов ощутил это
не как новую идею, но именно в качестве воспоминания, казавшегося знакомым, родным, будто недавний сон. Вообще говоря, способность не обращать внимания на то, откуда появляются и как возникают мысли, фантазии, строки — это особый вид
таланта, позволяющий легко верить в чудо и в себя.
По натуре Георгий оставался человеком компанейским.
В петербургской жизни его многое радовало, но в то же время
озадачивало и расстраивало непривычное одиночество. Таганрогский двор детства был дружным. Флот это, разумеется, команда. После школы много ли он знал о море, кроме того, как
оно выглядит, где находится и каково на ощупь? В училище Горенов пошёл не только по традиции, но и чтобы остаться в компании полюбившихся ему ребят. Тех самых, которых не вспоминал уже много лет, встреч с которыми нынче избегал…
Но ведь, с другой стороны, в Петербург он переехал вовсе
не за тем, чтобы их забыть.
Быть членом команды — часть его естества. Неразрешимое
противоречие и загадка таились в том, что его поманила именно литература — дело, за редким исключением, чрезвычайно
одинокое. Быть может, самое одинокое на свете. И вот теперь,
наконец, он вновь ощущал себя внутри некой общности. Сколько же лет понадобилось!.. Чувство казалось даже более сильным… Словно он кому-то или чему-то принадлежал. Мужчине
в этом нелегко признаться, но существовать так Георгий любил
значительно больше, предпочитал простому формальному
340
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]