Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Пловец Снов. Роман
.pdf
план перед долгом и другими глупостями. Все маются, страдают, хотя на деле им ничего не стоит быть счастливыми. Совсем
ничего! Это одна из важных лейттем русской литературы.
Примерно в то же время ребёнку их хороших знакомых поставили страшный диагноз. Это были довольно зажиточные,
преуспевающие люди, но и они ничего не могли сделать. Их
трагическое бессилие превосходило немощь Бога перед несправедливостью. Но всякий раз, стоило Горенову зайти к ним в гости, эта семья казалась ему очень счастливой, гораздо счастливее его собственной. А когда он рассказывал о них Надежде, та
не могла взять в толк, какое отношение к ней имеет история
чужого горя, и сразу принималась кричать: «Типун тебе
на язык!» Георгий настаивал, что ругаться — это роскошь, которую даже не всякие богатые люди могут себе позволить. Он
объяснял, что в любой момент может случиться беда и как
не стыдно трепать друг другу нервы раньше времени. Потом
для этого наверняка найдётся повод… Но женщина, которая
не любит, не в состоянии ничего понять.
В жизни Горенова встречались дамы двух типов. Одни становились счастьем, другие — испытанием. Безусловно, сначала
Надежда относилась к первым. Она была самым большим блаженством и удачей его судьбы. Никто её не превзойдёт, он знал
это уже сейчас, понимал и раньше, но говорил ей реже, чем
мог. Говорил ли вообще? Благодаря жене Георгий чувствовал
себя особенным — самый щедрый подарок, который женщина
может сделать мужчине. Такое ощущение не сразу исчезло даже
когда она, не спросясь, внезапно решила перейти в категорию
испытаний. Удивительно, но именно после этого Горенову пришлось постоянно повторять, что она — его счастье. Женщина
может не уметь сделать мужчину рядом счастливым, ей может
быть не под силу или невдомёк, как подарить райское блаженство, но она точно сумеет превратить совместное существование в ад. Этому научены все.
В начале их романа Георгий прочитал Наде стихотворение,
написанное «специально для неё». Нет, он не такой, чтобы выдавать чужие стихи за собственные. Тем не менее имелся нюанс. Сочинил его Горенов сам, но эти несколько строф слышало
301
множество девушек. Он читал их вовсе не каждой встречной,
а только тем, кто интересовал его особо. Однако среди них
не нашлось ни одной, которая бы ему впоследствии не отдалась.
Георгий больше никогда не писал стихов, но это единственное оказалось весьма удачным, оригинальным и чувственным,
а потому автор использовал его потенциал по максимуму. Тем
не менее Надежда стала последней женщиной, слышавшей эти
слова. По мнению Горенова, это и значило, что текст написан
для неё. Строки просто долго искали ту, которой предназначались. Но она бы, наверное, убила его, если бы узнала.
Жена и без того обижалась на всё. Делала вид, будто Георгий
стал ей безынтересен, но стоило услышать, как он рассказывает
читателям какие-то увлекательные истории, сразу очень сердилась. Дескать, с посторонними-то делится, а с ней — нет.
Но «посторонние» же никогда не говорили Горенову, что он им
не нужен, не называли его эгоистом, не сообщали, будто он пишет не для них. А ведь когда-то Георгий действительно сочинял для неё. Ему было важно, чтобы жена несостоявшегося моряка, потерявшего себя на суше, стала супругой успешного писателя. Для него это имело большое значение. Для неё, видимо,
нет.
При этом иллюзий он не питал, прекрасно понимая, что
и читатели, завсегдатаи его выступлений, нуждались в нём неособо и спокойно обошлись бы без него. Но они-то об этом
молчали. Дорогого стоит! Надежде же, честно говоря, Горенов
как раз был нужен, но она всегда рубила с плеча. Шли недели,
месяцы, а слова оставались. Куда их денешь? Браки редко разрушаются оттого, что кто-то кому-то чего-то недодал. Напротив, они не выдерживают лишнего груза.
Как-то в присутствии жены Георгий назвал картину, на которой Моисей и евреи шагают по дну Красного моря: «Воды
отошли». Раньше она бы над этим долго смеялась, а тогда
уже — только злость и упрёки. Хозяйство стало загнивать,
и это в первую очередь било по Лене. В шкафчики на кухне
Надя запихивала всё так, словно они до сих пор жили в общежитии, содержимое вываливалось на недотёпу, которому непо-
302
счастливится следующим открыть дверцу. У кого упало — того
и проблемы, верно? Жить вместе без любви на самом деле
очень легко, особенно когда есть ради чего. Да что там: без
любви гораздо проще, когда оба друг от друга ничего не ждут.
Но трудно становится, если вслед за любовью уходит и уважение.
Теперь у неё всё было иначе. Горенов сидел на новой кухне
бывшей жены за столом, и вокруг царил образцовый порядок.
Шкафчики остались те же — она перевезла их из старой квартиры, муж сам развешивал и расставлял здесь мебель.
— Суп будешь?
Он покачал головой.
— Спасибо, уже обедал… Не время.
Тарелки тоже были те самые, общие. Похоже, Надежда забрала всё их барахло. Георгий отлично помнил эту посуду, купленную ещё в Таганроге, такую белую с рельефным рисунком.
Уже тогда она выглядела старомодно. Сейчас вокруг узоров
виднелись нежные жёлто-серые следы. Неужели столько лет
прошло? Раньше на это требовалось полвека как минимум.
Впрочем, качество уже не то. С другой стороны, отпечатки лет
придавали посуде, купленной за копейки, удивительное дореволюционное благородство.
Тарелки помнили их счастье, видели появление Лены
на свет, со слезами вспоминали переезд в Петербург, унесший
нескольких членов их керамической семьи. Кто знает, может,
среди погибших был любимый брат или тёща той, которая
в данный момент стояла перед Гореновым… Они неоднократно
наблюдали, как хозяин дома крушит на кухне другую посуду,
но ни одна из этого набора ни разу не попалась ему под горячую руку. Белые тарелки всегда выигрывали в русскую рулетку.
Георгий поднял глаза. Надя тоже смотрела на чёткие следы
времени, на знаки семейного прошлого. Быть может, не так
давно она пыталась их смыть, усердно натирала новым
«Fairy», которого у них не было в Таганроге. Кто бы мог предположить, что такое средство появится? Точно не они, им было чем занять голову, Гореновы всё время думали друг о друге.
Потом жена посуху тёрла салфеткой из микрофибры или
303
какой-то ещё тряпицей из совершенно другого словаря. Всё безуспешно, годы въелись. А может, Надя тоже решила, что не стоит стирать? Может, и у неё промелькнула мысль, будто это
не столько следы прошедших лет, сколько отпечатки счастья?
— Ну, спрашивай, — обречённо сказал муж.
— Это ты пришёл, ты и спрашивай.
— Она не вернулась?
— Нет, как видишь.
— Я вижу, что её сейчас здесь нет, но это ничего не значит…
Не звонила?
— Нет.
— И что ты думаешь?
— А ты что думаешь?
— Ты считаешь, я виноват?
— Нет, — ответила Надя спокойно.
Это прозвучало слишком неожиданно. Георгий смотрел
на собственную жену, будто перед ним сидел какой-то незнакомый человек. Будь он в аудитории своих читателей, обязательно «задвинул» бы что-то про кентавричность виновного и обвиняющего. Или даже палача и жертвы, поскольку виноватых
у них, как выяснилось, не было. Не было никогда! В свидетели
можно призвать хоть тарелки, хоть мебель. Надежда выглядела
очень спокойно, и не стала бы отрицать. Её лицо будто говорило, что она отродясь не спорила ни с кем.
— Лена просто выросла, мы ей больше не нужны. Может,
и хорошо… Жалко только… Но хорошо.
Гореновы ещё долго болтали, удивительным образом избегая вопроса о том, зачем он пришёл. Георгий не хотел уходить.
Давно такого не случалось. Однако раньше Надя могла дать ему
ответы, а теперь… Теперь он больше не умел спрашивать. Если бы Лена сидела с ними за столом, то по крайней мере было бы спокойнее.
Мрачная пустота заполоняла Горенова, словно обладала
плотностью, объёмом, массой. В него затекало «тяжёлое ничто», вовсе не возвышенный космический вакуум. Георгий возмущался: он живёт несусветно необычную, в чём-то прекрасную жизнь, но откуда у него тогда такие же проблемы, как
304
у всех? Ясно, что идиллическое бытие невозможно, и он, безусловно, согласен на положенные тяготы, но они должны отличаться, не иметь прецедентов, давать пищу уму и сердцу, быть
выдающимися. Разве автор заслуживает лишь того, о чём уже
написано множество замечательных книг? Кто и за что наказывает его банальностью? Сильнее прочего Горенова расстраивало, насколько хороши те самые упомянутые, уже созданные
произведения… Лучше не сочинишь. Тогда зачем это переживать? Какая-то эмоционально-творческая праздность и тщета…
Тем не менее, как бы он ни жаждал оригинальности, главная
его проблема в данный момент состояла в том, что Вика не звонила. Почему Георгий вдруг вспомнил о ней, сидя у Нади? Где
её искать, когда нет магазина и телефон не отвечает?.. Что делать? А найти необходимо, поскольку без неё он больше не согласен. Вот уж, предел банальности: взрослый мужчина, морские морщинки, обаяние литератора… Притягательно для молодой красавицы из сложной семьи, избалованной пустым
вожделением сверстников и нуждающейся в чём-то большем.
В свою очередь, её юное изящество манит робко седеющего героя. Всё здесь яснее ясного. Сам по себе такой сюжет выглядел бы отвратительно, если бы не Вика… Но неужели он настолько ничего не значит для девушки, что она готова впустую
тратить время, которое они могли бы провести вместе? Чего
стоят тогда её впечатления, восхищения, слова, если можно
просто взять и исчезнуть? Была ли она вообще?
Этот вопрос представлялся Георгию довольно важным. Ответ хоть и напрашивался, но не казался бесспорным. Вот Надежда была наверняка, без сомнений. И там, как ни крути,
что бы ни случилось, отыщется Вика или нет, бывшая жена
останется. Сегодня в её глазах мелькнуло нечто, придающее
этому факту особое значение… и надежду. Похоже, в кои-то веки она была рада его приходу. Но тогда зачем все эти годы мук
и взаимных претензий, которые кентаврами, циклопами, скулящими церберами скребли душу? Зачем портить столько лет
совместной жизни? Зачем, если, оказывается, всё можно было
забыть? Ладно, в случае Вики что-то удастся списать на моло-
305
дость, но почему все женщины вокруг Горенова так безответственно относятся ко времени? К его времени!
Он вспомнил о йоге. Нет, конечно, Лена его не видела. Это
не Вадик… Но тело уже нашли? Тик-так, тик-так. Кровь могла
протечь к соседям… Нет, она же густеет. Да и дом монолитнобетонный. Ладно, тогда запах вырвался через замочные скважины. Наверняка кто-то о нём уже спохватился. Хотя бы
из фитнес-клуба.
Напрашивался вывод: если появилось в его жизни что-то совсем свежее, пьяняще необычное, то это именно «кровавое
творчество», литературная месть… И книга O, разумеется.
Впервые Георгий обратил внимание, что в фамилии «Горе-нов»
присутствует и корень, маркирующий новаторство. Неужели
высший архитектор прозорливо предначертал ему и эту мрачную роль?
19
Молчание Вики, помноженное на отсутствие резонанса
от его «литературной деятельности», вместе производили гул,
который постоянно гнал Горенова прочь из дома. Странно всё
это, конечно: пустота вдруг обретала массу и давила своими
хлопьями на его чувства, тишина — на барабанные перепонки…
Так или иначе, оставаться одному в квартире стало невыносимо. Здесь ему не удавалось отделаться от мысли, будто он сходит с ума. А допустить этого никак нельзя! Сам Георгий тут
ни при чём, суть не в заботе о здоровье. Но если заполонившая
его сознание великая идея — всего лишь мысль безумца… Если
книга O принадлежит перу помешанного, то подумать страшно,
что всё это значит…
Шли дни и, наверное, он бы уже не решился приступить
к осуществлению столь амбициозного плана, если бы начало
ему не было положено ранее. Собственные доводы почему-то
больше не звучали убедительно. Давно не видел Горенов и жер-
306
ло колодца, из которого к нему вылезала Истина. Неужели он
действительно убил человека? Двух человек… Верилось с трудом. Самое прекрасное сочинение… может ли оно стоить жизней? С другой стороны, в Средние века многие фолианты оказались окроплёнными и даже залитыми кровью. А времена, как
и прежде, не выбирают. Книжные развалы оттого заполонены
бульварщиной, что за тексты более никто не платит столь дорогую цену, кроме их автора. Но это — его личное дело, которое никого не волнует.
Сомнения. Георгий поднял глаза и подумал, что Ною было
гораздо легче, чем ему… Не так трудно выполнять жестокую
миссию без колебаний, если человек уверен, будто Всевышний
на его стороне. Тогда, слыша крики сквозь борта ковчега, тоже
не без усилий, но всё-таки можно прогнать от себя мысли о милосердии. Но как не думать о нём ему, Горенову, когда он даже
не знает, чья миссия на него возложена и кем?
Красота — города или женского тела — отрезвляет, позволяя
сбросить лишние капли. Отряхнуться, словно псу, попавшему
под дождь. С неба как раз моросило. Георгий помнил Петербург совсем другим. Когда-то они с Надей сидели в кафе на этом
углу, пили кофе с пирожными. Потом здесь был галантерейный
магазин, потом — продуктовая забегаловка для алкашей, а сейчас висит плакат «аренда». И не значит ли это, что он — петербуржец в значительно большей степени, чем те люди, которые
никогда не были счастливы на этом самом месте? Чем те дети,
которые пусть и родились неподалёку, не видели здесь ничего,
кроме надписи о сдаче помещения? Пусть они вырастут среди
этих деревьев, а он рос среди других, которые уже не найти…
Где, кстати, те деревья? В любом случае приезжие — это другие, не такие, как он. Это люди, с гордостью сообщающие окружающим: «Мы с мегаполиса!» А Горенов и парикмахерша Наташа понимали, что гордиться-то, в сущности, нечем. Это
так же глупо, как хвастаться счастьем. Просто радуйся и живи.
Кому какое дело, где твой дом? Ведь дом — всего лишь место,
в котором тебе особенно нравится читать.
А сюда они собирались отдать Ленку. Тут до сих пор школа
танцев, а раньше была парикмахерская, а ещё раньше — мага-
307
зин. В него Георгий ходил за сигаретами «Gitanes». Поблизости
они больше нигде не продавались. Однако «Gitanes» тот был
редкой гадостью. Тот ещё француз, типа Дантеса. Или вроде такого учителя, как месье Бопре, который, кстати, тоже раньше
служил парикмахером, как эта школа. Стало быть, и танцы
здесь ничуть не лучше. Таков был грубый взгляд Горенова
на метафизику Петербурга.
В центре того города, который Георгий помнил так отчётливо, прежде не встречался столь уверенный и наглый запах мочи. Иногда он подкрадывался, скромный, стыдливый, обусловленный простатитом или излишними возлияниями. Теперь же
он витал полноправно и самодовольно.
Горенов был бы рад вернуться в тот город, который ощущал родным, но это же невозможно. Или… Он замедлил шаг
и оглянулся. Позади извивался канал Грибоедова. Георгий
стоял в том же месте, что тогда. Когда? Именно тогда! Вдруг
показалось, будто совпадал и момент. Словно прошёл лишь
один миг, а все сомнения, события, книги и кровь — не более
чем летящая в сознании мысль. Что он ещё ничего не сделал,
не совершил, план пока остаётся только идеей. Обмылки
мгновений разом выскользнули из рук и разлетелись в тёмные углы этой бани. Горенов стоял, будто голый. Некому спину потереть.
Всё фантазия? Всё сон? Возможно ли? Наверное, в принципе, да… Теоретически. Но сейчас Георгию даже не пришлось
дёргать себя за ухо, чтобы разобраться. Отличались время суток, погода, сезон… В сущности, не совпадало ничего, кроме канала Грибоедова, вьющегося, словно садовый шланг. Действительно, с тех пор минуло… Сколько? В любом случае много.
Но особо озадачивало другое: если бы кто-нибудь предложил
ему сделку, в которой «товаром» выступало бы перемещение
в прошлое, Горенов бы согласился отдать за это немало.
По крайней мере что-то — точно не разум — подсказывало: поступить так было бы очень правильно.
В общем-то, тосковать по прежним временам — одна из видовых особенностей человека, но Георгию стало неприятно…
Он настойчиво не соглашался принимать себя за обычного
308
представителя биологического вида. Выходит, что на под- или
надсознательном уровне ему ничего не стоило отказаться
от слишком многого — от книги O, от невероятной миссии…
Эта «измена» самому себе сильно портила настроение. Нет,
всё-таки верность важнее, чем ему казалось.
Отдельное беспокойство вызывал недавний сон. Горенов видел себя с перевязанной головой, в гимнастёрке, кажется, времён Гражданской войны. На повязке проступало тёмное кровавое пятно. Вероятно, он был ранен. Скорее всего, даже в бою,
хотя все подробности произошедшего оставались за рамками
грёзы. Так или иначе, товарищи доставили его к врачу — светилу мирового масштаба. Доктор слыл крайне обстоятельным, он
долго и подробно беседовал с каждым пациентом, прежде чем
поставить диагноз и начать лечение. Значит, точно — Гражданская, позже таких уже не было.
Во сне Георгия многие всерьёз переживали за его здоровье.
Видимо, он имел большое значение для какого-то революционного дела или специальной операции. Кто знает, совершил
уже Горенов свой подвиг или всё только намечалось… Но вот,
подвели его товарищи к врачу, а тот молчит. Они спрашивают:
«Доктор, что с ним? Жить будет?» А он, который обычно лепетал со всеми, словно воды в рот набрал. Георгий уже сердиться
начал — он вообще какой-то могучий в этом сне — взял щуплого докторишку за грудки, стал трясти, но в ответ — ни слова.
Страшно. Тут Горенов и проснулся. А проснувшись, подумал:
чего непонятного? Что, собственно, эскулап мог сказать? Всё
яснее ясного: раз есть повязка, значит — дырка в голове.
В последнее время сны вызывали меньше вопросов, чем
действительность. Вот уже несколько минут Георгий стоял
на месте. Замер тяжело, накрепко, как паровоз, в котором закончился уголь. Чем теперь сдвинуть эту махину со всеми её
поступками, грехами, идеями, изменами, надеждами… Надеждой… Куда идти? Домой? Нет, он только что оттуда. Вперёд? Незачем. По каналу? Глупо. К кому? Не к кому…
Откуда взялась мысль отправиться в полицию, Горенов не понимал сам. Скорее всего, кто-то в форме попался на глаза. При
других обстоятельствах он мог бы решить, что ему подсказали,
309
но сейчас был слишком измождён сомнениями и переживаниями. Однако сама идея представлялась, по крайней мере, достаточно свежей и новой. Невозможно действовать дальше, пока
не станет понятно, какой эффект возымели его предыдущие шаги. А риск?.. Ну да бог с ним. Георгий надеялся, что — буквально.
Его жертвы жили в разных частях города. Разъезжать по соответствующим районным отделениям было бы странно
и слишком подозрительно. Да и о чём спрашивать? Конечно,
у него в рукаве всегда имелся «писательский джокер»: подарить
старую книгу и сказать, будто собирает материал для новой.
Но всё-таки не нужно иметь семь пядей во лбу, чтобы потом
связать его любопытство с убийствами. А путать следы, начав
со случайных дальних участков — слишком длинный путь к ответу на простейший вопрос: понял кто-то послание Горенова
или нет?
В первую очередь он решил наведаться к своему знакомому,
следователю Андрею. Если в городе появился маньяк, то, скорее всего, информация об этом будет везде. Георгий надеялся,
что двух смертей окажется достаточно, и в полиции он обнаружит сотрудников, штудирующих классику детективного жанра,
пытающихся предугадать, где таинственный мститель нанесёт
свой следующий удар. Тогда бы многоопытный Горенов посоветовал им скорее предупредить население… Впрочем, здравый
смысл подсказывал: наверняка двух случаев мало, придётся
убивать ещё, и ещё, и ещё… Пока не было уверенности даже
в том, что Марию Сергеевну и йога вообще нашли.
Отделение, в котором работал Андрей, производило безрадостное впечатление. Более всего Георгия огорчало то обстоятельство, что оно казалось ему не слишком похожим на описания российских полицейских участков, которыми полнились его
книги. Было здесь что-то противно нелитературное… В первую
очередь, пожалуй, запах. Пахло бомжами, перегаром, парфюмом
от дармового до очень дорогостоящего, рыбными консервами,
влажной кожаной одеждой, бумагой, кровью, чаем, кофе и многим другим… Разные жизни смешивали свои ароматы в тошнотворный коктейль. Горенов не стал бы зарекаться от того, что
когда-нибудь дополнит этот запах и своими нотками.
310
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]