Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Пловец Снов. Роман
.pdf
Улыбнулась ли? Испугалась? А может, шепнула какое-то слово?
Без снов не годится.
Потом выяснилось, что в столь юном возрасте это обычное
дело. Одни дети не отличают ночные грёзы от яви. У других
с утра не срабатывает память. Третьи не знают, как рассказать,
поскольку у маленьких не возникает осознанного желания
спать. Они отключаются, не отдавая себе отчёта в том, что происходит, не находя в этом ни радости, ни удовольствия, ни спасения.
Теперь же эта проблема коснулась самого Горенова. Просыпаясь, он помнил только мрак и тишину. Целый колодец темноты. Вот уж действительно «репетиция смерти».
Георгий думал о том, что у многих убийц из классических
детективов — в особенности, скажем, у героев По — временами
возникала странная мысль, соблазн сознаться. Не так, как
у Раскольникова, не совесть, не ощущение рухнувшей идеи,
не желание искупить, не безумие… Родион Романович, кстати
сказать, сны видел. Даже убиенная старуха приходила к нему,
заливаясь «тихим, неслышным смехом». Горенов же Марию
Сергеевну вообще не вспоминал, а йог всё чаще являлся ему наяву. Он то хохотал, то ругался, то шёл, то спал на скамейке,
то пытался кому-то что-то продать, то вёл машину, а то стоял
на Семимостье, глазея по сторонам. Всё происходило в действительности, тогда как ночные видения Георгия оставались порожним мраком. А что, если к нему просачивается пейзаж его
будущего? Страшно, хотя, положим, здесь нет ничего нового.
Подобное ждёт каждого.
Итак, соблазн сознаться… Точнее, потенциальная возможность сделать это в любой момент, хоть днём, хоть ночью,
не давала покоя многим героям прекрасных детективов. Необъяснимая тяга погубить себя. Порой столь же таинственная,
как их немотивированное или невразумительно обоснованное
желание погубить других. Быть может, в этом заключалась
констатация того факта, что на самом деле себя они угробили
вместе со своей жертвой. В отличие от них всех, Горенов страстно хотел, чтобы его не поймали, а поняли.
271
Пустота ночей складывалась с пустотой дней. В сумме они,
очевидно, давали ещё более бессмысленный ноль, сливались
в лишённую углов бессодержательность всего. В бездонный
и бесплодный колодец, наполняемый не из недр, а лишь бессильно собирающий пресную дождевую воду минут. Округлость
этого ноля коварно тянулась к книге O. Но никогда! Пусть внешне цифра и буква похожи, что с того? Они похожи и на апельсин, станем ли делать из этого далеко идущие выводы?
Ежедневно Георгий проверял криминальную хронику. Он
спускался за свежими газетами, это стало своего рода ритуалом, тщетным, но полным надежды, как многие человеческие
обряды. Новостей не поступало. Он стал убийцей, но кто, кроме него самого, считал Горенова таковым? Он пролил кровь,
но кому было известно об этом? Он совершил страшное во имя
высокой цели, но кто догадывался о ней?
Ежедневной проверкой сводок ритуалы не ограничивались.
По утрам Георгий искал аргументы в пользу того, чтобы позвонить жене. Днём думал, с чего можно было бы начать разговор
с Люмой. Вечерами вспоминал о Борисе и Вике. Озадачивало
то, как же легко они все сейчас обходились без него. О Лене же
отец размышлял постоянно. С ней наверняка всё в порядке,
иначе Надя бы давно обрывала телефон… Даже думать об этом
не смей!
Какая путаница в голове… Прежде у Горенова возникала
масса занятных ситуации и разговоров, начинавшихся с того,
что его спрашивали: «А вы кем работаете?» Собеседниками выступали таксисты, соседи по палате в больнице, паспортистки,
чиновники, секретари, кто угодно… Георгий традиционно отвечал со свойственной ему прямотой, что он, дескать, писатель,
и этим ломал шаблон их реальности. В потоке привычных курьеров, менеджеров, мерчандайзеров, программистов и безработных литератор выглядел словно снежный человек. Сразу
начинались либо хаотичные и напористые расспросы, либо
раздражённое и пренебрежительное недоверие.
Как-то Горенов ехал на поезде. Купе — щадящая разновидность русской рулетки: повезёт с соседями или не повезёт, всё
равно из замкнутого пространства никуда не денешься. В этом
272
отношении плацкарт гораздо безопаснее — ниже ставки. Тогда
он оказался запертым не с бузотёром, не с хулиганом, не с алкоголиком, а с болтуном. Тоже приятного мало. Сам Георгий
очень хотел спать, а попутчику нужно было поговорить. Тем
не менее он был трезвым и азартным, потому согласился
на игру. «Ты откуда? Чем занимаешься?» — не унимался незнакомец, отвлекаясь от пространных рассказов о себе. Горенов
понимал, что если ответит, то дальнейшие расспросы затянутся
на всю ночь, а потому предложил: «Давай так, я тебе скажу, кем
работаю, но больше ты мне сегодня вопросов не задаёшь. Согласен? Молчишь до самого утра». Болтун кивнул, и сразу пожалел об этом, однако уговор дороже денег.
Безусловно, услышать о себе: «Он — писатель» — куда приятнее, чем рекомендоваться подобными словами самостоятельно, но в данный момент Горенов вообще перестал понимать, кто он такой. Писатель ли? Допустим, есть книга O за его
авторством, но что это доказывает? Почему-то казалось, что
здесь и сейчас он скорее убийца. Убийца, но из-за книг, душегуб по литературной необходимости. Ему приходится проливать кровь ради себя или ради других? Вообще он действует как
читатель или всё-таки как автор? Где Георгий находится? Если
в Петербурге, то почему так часто думает про Таганрог? Он
на суше или в воде? Раньше в подобных ситуациях выручал Борис… Впрочем, подобных прежде не бывало.
Кто поможет? Бывшие женщины — не вариант. Призма обиды, обманутые ожидания, эмоциональные воспоминания…
Важнее, что никого из них Горенов не выбирал из-за выдающегося ума и сообразительности. Вдобавок ни одной не верил настолько, чтобы сознаться в убийствах. О серьёзных вещах лучше и правильнее говорить с людьми, которые никогда не видели вас без одежды.
Недавно ему звонил Денис — одноклассник из таганрогской
школы. Хотя как «недавно»… Года четыре, пожалуй, прошло.
Он тоже перебрался в Петербург и хотел увидеться. Слухами
об известном авторе детективов давно полнился родной город.
Интересно, где он взял номер телефона? Георгий хорошо знал,
что нет смысла встречаться с друзьями детства, школьными то-
273
варищами, однокурсниками и другими людьми из давнего прошлого. Повседневность писателя, как правило, куда занимательнее и динамичнее, чем у них… Опять «они»… Обязательно
получится что-то вроде «ужина с дураком», только наоборот.
Будто на застолье позвали человека, который станет центром
разговора. В прошлом Горенову доводилось несколько раз неосмотрительно принимать подобные приглашения. Он даже ездил в Таганрог на годовщину выпуска. Это всегда приобретает
форму встречи с читателями. Монолог автора перемежается
вопросами о том, как он пишет и поживает, что ест, какие книги любит и советует обязательно купить. При этом большинство собравшихся не брало и никогда не возьмёт в руки его сочинений, тем самым окончательно нивелируя все мыслимые
отличия происходящего от презентации в магазине.
Что они могли противопоставить ему, создающему людей
и события, своею волей спасающему и убивающему, карающему и милующему? Его жизнь наполняли драмы читателей из далёких городов, названия которых никто никогда не слышал
до тех пор, пока оттуда Георгию не приходили окроплённые
слезами письма. Нет, действительно, будь Горенов одним
из собственных товарищей юности, он восхищался бы собой.
Завидовал! Мямлил, что после училища пошёл работать тудато… там и остался. Или, напротив, с тех пор на одном месте более пары лет не задерживался. Какие, собственно, ещё варианты? В лучшем случае чуть более твёрдо отвечал бы, что открыл
свой бизнес и зарабатывает большие деньги, но письмам
со слезами противопоставить всё равно нечего. Единственное,
чем можно парировать — это дети, но ведь и у Георгия была
Лена. Он бы обязательно завидовал себе, если бы только являлся не Гореновым, а кем-то другим.
Хотя, конечно, имелись и минусы. Например, расстраивало,
что на любом мероприятии в самый неожиданный момент
можно было столкнуться с кем угодно. Несколько раз на его
встречи с читателями внезапно заявлялись женщины, которых
он когда-то любил. Они расстались, потому что чувства прошли, вместе стало трудно, не интересно, иногда даже противно.
274
«Я не могу тебя больше видеть!» «Ты мне не нужен!» Так какого же чёрта ты тогда сюда припёрлась?
Находиться на сцене — крайне уязвимое положение. Нельзя
никого выгнать, вывести из зала за руку, сколь сильно бы
ни хотелось. В любом случае нужно продолжать выступление,
несмотря на то, что сердце стучит, как когда-то давно. Оно
не здесь и не сейчас. Может быть, оно даже не твоё. Точнее —
твоё, но не теперешнее… Это, в общем, и значит «не твоё». Ненужные, мешающие, малоприятные и массивные эмоции. А она
сидит в зале, улыбается… Неужели ей уютно или лестно здесь
находиться? Неужели не понимает? Дура! Нет желания ничего
ей сообщать о том, что ты пережил и написал с тех пор… Именно ей. Посторонним людям — на здоровье, сколько угодно,
не жалко. А она знать не должна!
Ещё Георгию вспоминались учителя на встрече выпускников. Это было нечестно! Те, кто рассказывал им про алгебру,
литературу и русский язык, словно заключили какой-то договор… Они совершенно не изменились. Много лет назад эти люди казались Гоше и одноклассникам взрослыми, почти стариками. У некоторых из тех, кто сидел с ним вместе за партой, давно
подагра и артроз. Двух человек уже нет в живых. Олька — та
самая, с веснушками — располнела, поседела и выглядит так,
что ей всегда уступают место в автобусах. А учителя остались
такими же, как были. Наталья Викторовна, дорого продали душу Сатане, чтобы через триста лет, после ядерной войны, учить
новых людей тому, сколько будет шестнадцатью двенадцать?..
В общем, звонить Денису — не вариант. И никому из давнего
прошлого: ни одноклассникам, ни сослуживцам. С кем тогда
поговорить, если даже Макарыч в очередной раз изгнан?
Но где-то же должны быть его «свои»…
Литераторские мероприятия Горенов посещал крайне редко.
Лет семь не появлялся на заседаниях в Союзе писателей. Кто
там сейчас? Какие люди? Когда-то давно, только переехав в Петербург, он был счастлив, что его официально приняли в ряды
тружеников пера! Тогда регулярные собрания и встречи, проходившие по линии Союза, он почти не пропускал.
275
Помнится, Георгий ещё старался быть пунктуальным и приходить к назначенному времени. Однако ему быстро надоело
сидеть с растерянным видом по полчаса, потому он взял за правило обязательно являться позже. С годами интервал его
умышленного опоздания увеличивался, но и встречи задерживались всё сильнее. Может, это было что-то вроде интуиции,
а может, и нет: стоило Горенову перешагнуть порог, как некий
грустный писатель или писательница — хозяин или хозяйка вечера — внезапно преображался, проводил взглядом по аудитории, состоявшей исключительно из коллег-литераторов, и произносил слова вроде: «Ну, наверное, все уже собрались… Давайте начинать…» В те годы Георгия ещё никто не знал в лицо, и он
никого не знал, потому его приход воспринимался как едва ли
не чудо — явление подлинного читателя, не связанного
с остальной аудиторией обязательствами, выдаваемыми вместе
с членским билетом.
При этом нужно сказать, что сами эти вечера порой были замечательными. Ничем не хуже тех, которые устраивались
в крупных магазинах коммерческими издательствами для авторов, известных на всю страну. А на деле гораздо лучше. Наверное, потому Горенов и перестал сюда ходить. По крайней мере,
в этом состояла одна из причин.
Прекрасные и яркие писатели рассказывали здесь о серьёзных книгах, но вся эта литература будто варилась в собственном соку. Происходящее напоминало высокую кухню, лишенную едоков — повара готовили, обсуждали друг с другом рецепты и ароматы, а потом всё съедали сами. По улицам города
в это время ходили голодные люди, не подозревавшие о том,
что совсем рядом для них накрыты столы.
Георгий вообще внешне больше походил на читателя, чем
на автора. Где землистый цвет лица? Откуда приличная одежда? Он выделялся на общем фоне, поскольку ему сразу стало
ясно, что существование писателя имеет смысл, только если он
вызывает сильные эмоции. Внутри Союза у молодого литератора выбор невелик. Вариантов, в сущности, два: можно поставить себя так, чтобы тебя жалели или так, чтобы тебе завидовали. Но жалко тут было слишком многих. Да и не хотел он жало-
276
сти, ещё успеется… Потому, а также по нескольким другим
причинам, выбрал второе. Конечно, грех, но ведь не для него,
а для други х… Скотское замечание! Наградил ближних грехом?
Нехорошо. Это стало ещё одной причиной, почему Горенов
стал появляться на союзовских сборищах всё реже. Тогда он
со многими поссорился.
Распри между писателями — дело обычное. Литераторы,
как грибы, размножаются спорами. Хотя это лучшие из них —
как грибы, а худшие — как плесень. Георгий неоднократно становился свидетелем смертельных обид и ругани, которая, казалось, вот-вот закончится дуэлью. В этом, кстати, нередко
участвовал Доминик Петухов. Случалось Горенову и разнимать драки. Но вот что поражало: через некоторое время, скажем, месяца через два, непримиримые враги, между которыми
пульсировала смертельная неприязнь, подкреплённая обещаниями взаимного возмездия, спокойно начинали беседовать,
шутить и обниматься. Именно тогда Георгий, наконец, осознал, какую важную роль в литературной жизни играет алкоголь. Сам он в те времена почти не пил, а потому ссорился
с людьми навсегда.
Сейчас Горенов входил в дом писателя на Звенигородской
со смешанными чувствами… Кстати, в Петербурге он называется именно так — «Дом писателя». Одного. Интересно какого?
Каждого, безусловно, интересовал вопрос, не он ли тот самый
автор? Если же это место предназначено для всех, то именование «Дом писателей» представлялось более логичным. Как
в Москве — «Центральный дом литераторов». Не одного же.
Тут уж вообще, каждый встречный-поперечный — «свой».
А столичный «Дом писателей» — это жилое здание напротив
Третьяковской галереи, в Лаврушинском переулке, где обитали
Пастернак, Пришвин, Ильф с Петровым, Паустовский, Эренбург, Агния Барто и многие другие. Трудно не чувствовать, даже через десяток стен, что рядом столько прекрасного. Литераторы ощущали картины, картины ощущали литераторов. Нет,
никогда эти два города не смогут договориться. Ведь очень попетербургски — «дом», в котором можно встречаться, проводить вечера, отмечать дни рождения, но где в то же время суще-
277
ствует бюрократическая машинерия с охраной и кафкианским
оттенком, и где никто не живёт.
С другой стороны, назовёшь «домом писателей» — и понабегут, понаползут, как тараканы на хлебные крошки. Начнут
предъявлять права. Не выгонишь потом, дустом не вытравишь.
Напишет имярек что-нибудь, напечатает за свой счёт и спросит
себя: «Я ли отныне не литератор?» А удовлетворившись ответом, помчится на Звенигородскую… Раньше на Шпалерную
приходили. Всегда шли, очень уж много в Петербурге писателей…
В легендарном особняке Шереметьева на Шпалерной улице
Горенов не бывал никогда. В марте 1993 года там случился пожар. Не дотла, здание восстановили, вот только труженикам
пера, которым советское правительство подарило его в 1936-м,
помещения не вернули. Удивительное дело, особняком Шереметьева оно осталось, а «Домом писателя» уже нет. Будто сгорели как раз эти два слова.
Пожар был таинственным и странным. Только так и могла
полыхать подобная организация. Гуманитарии обвиняли
во всём электричество — дескать, плохая проводка. Прозаики
пеняли поэтам — возгорание началось после их мероприятия,
да и разошлись они подозрительно поздно. Неустроенные литераторы винили бандитов — особняк вспыхивал несколько
раз, всё было очень похоже на поджог. В последнем Георгий
нисколько не сомневался. Вот только, по его мнению, это сделал кто-то из тех, кому отказали в членстве, в приюте… Несчастный наверняка полагал, что «Дом писателя» — именно
его дом.
Горенов был так уверен, поскольку сам вполне мог бы совершить подобное. Однако не потребовалось. Когда он переступил порог, его приняли в Союз быстро и легко. Правда, какой
порог? В те времена все петербургские литераторы оставались
«бездомными», ведь здание на Звенигородской им передали
только в 2008 году, и то — в конце декабря. Впрочем, скитание — дело полезное для любого текста, даже для камерной
истории о домоседе, действие которой происходит в одном помещении.
278
Ладно, допустим, Георгий пришёл к себе домой. Но куда податься здесь? В какую комнату? Сначала нужно зайти в туалет,
чтобы не решать второпях. «„Нужно“ — в нужнике!» — кричал
на него первый редактор много лет назад, настаивая, что в тексте подобному слову появляться нельзя. Смешной был дядька,
формалист. Фраза: «Существовала насущная необходимость
зайти в туалет», — казалась ему совершенно естественной в художественном тексте.
Вымыв руки, Горенов поднялся по лестнице и попал в зал
заседаний. Тот самый, из которого вышел семь лет назад. Стены перекрасили, двери поменяли, всё выглядело довольно новым. Сегодня, как и всегда, здесь собрались прозаики. Некий
автор говорил о своём сочинении. Название выглядело странно: «Митральный клапан… — что-то там, — …Атлас». Вряд ли
роман. Георгий прислушался. Человек с крупноформатной
книгой в руках рассказывал, как важно следить за своим сердцем, слушать шум в ушах, какое значение имеет храп, сколько
позволительно пить (по счастью, выяснялось, что неожиданно
много)… Именно в Доме писателя подобные беседы об анатомии и физиологии смотрелись комично. Так казалось не только
Горенову, потому в зале раздавались смешки. Похохатывал
и сам автор. Это был такой трюк: давясь от смеха, он пытался
с серьезным лицом назидательно вещать, как заботиться о своём здоровье, а значит, какую важность имеет его книга.
Присутствовало около пятнадцати их коллег — и Горенова,
и сочинителя труда о митральном клапане. Вне зависимости
от конкретного мероприятия в зале всегда сидело примерно
столько. Люди менялись, их количество оставалось постоянным. После того как Георгий перестал посещать встречи, его
место занял кто-то другой. Один убыл, один прибыл. Вроде бы
всё по-старому, вот только Горенов никого не узнавал.
Есть такой литераторский пунктик… Или не пунктик… Многие признанные авторы в воспоминаниях и дневниках рассказывают о том, как переживали ощущение, будто любой человек
им знаком. Если ты придумал довольно много людей, то встречные нередко находят каких-то предтеч, порождённых фантазией. Это уже не жизнь проникает в текст, начинается влияние
279
в обратную сторону. Человеческий род представляется, словно
собранным из конструктора, из известных и ограниченных
по числу разновидностей элементов. Никакой неповторимости
больше нет. Нет феноменологии и венцов творения. Всё изготовлено на скорую руку, второпях, по шаблону, в соответствии
с иллюстрированной инструкцией.
Вот эта девушка — совсем как героиня твоего собственного
романа. Сразу ясно, что глуповата, да ещё и травма в юности.
Старичок похож на эпизодического персонажа из другого текста. Пусть сейчас он возник лишь на одно мгновение, но ведь
и читатели «видели» его немногим дольше. В то же время автору известно о нём почти всё. По крайней мере, самое важное.
На фронте дед едва не потерял ногу. Сильная контузия. Вернулся с войны, а жена не дождалась. Сначала вроде нормально,
а потом изменила и ушла к другому. Стыдно ей, конечно, но что
делать? Он не ругался, не требовал. Зачем? Даже если бы она
вдруг захотела вернуться, как с ней жить-то теперь? Нет уж.
Попробуй, расскажи кому на 9 мая. Ладно, проехали. А вот женщина… Её у тебя нигде не было, но она могла бы стать женой
главного героя. Правда, пришлось сделать, что он вдовец.
И правильно, ведь таких, как она, не бывает…
Получается, автор шагает по улице, а все лица вокруг кажутся ему хорошо знакомыми. По крайней мере, фантомы мерещатся в любом человеке, будто их всех выдумал он сам. Немного жутко, но потом привыкаешь. Главное, не потерять ощущение того, что всё это лишь иллюзия. Сон наяву.
Когда-то Горенов переживал подобное, но теперь было наоборот. Он стоял в этом хорошо знакомом помещении и растерянно глядел на собравшихся. Мужчины и женщины… Мужчин
гораздо больше. Георгий никого не узнавал. Что за люди в его
доме? Разве он их приглашал? Или дом всё-таки чужой? Чувства, рефлексы, интуиция, память — всё безмолвствовало, хотя
вариантов писательских судеб в отечестве не так много, а значит, увидеть любого присутствующего насквозь немудрено.
Когда начался фуршет, стало полегче. Горенов тоже принёс
бутылку, потому со спокойной совестью присоединился к столу, на котором появилось немало напитков. Он обжился. Кто-
280
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]