Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Пловец Снов. Роман
.pdf
Существует довольно простой женский способ: помнить,
но считать, будто этого не было. В данном случае Георгий избрал его.
«Эту дуру», кстати, он уже сто лет не видел. Она эмигрировала в Москву с каким-то хахалем. Там наверняка нашла другого, потом третьего… Первый, разумеется, страдал, но кому,
в сущности, есть до него дело? Кстати, с ней-то, между прочим,
у Горенова ничего не было, хотя могло быть.
Но как же всё-таки Надя прекрасна, когда сердится. И ресницы у неё, пожалуй, не хуже Викиных. Резким прыжком — насколько подобный манёвр мог быть резким в его текущем состоянии — Георгий приблизился к бывшей жене. Правая рука
сразу оказалась на её попе. Сама собой. А вот над тем, где разместить левую, пришлось задуматься. Но вдруг всё исчезло.
Горенов пришёл в себя уже на улице. Час был ещё не поздний, хотя на ясном небе давно повис ночной диск. «Луна успокой меня — мне нужен твой свет. / Напои меня чем хочешь,
но напои. / Я забытый связной в доме чужой любви. / Я потерял связь с миром, которого нет», — то ли слышал, то ли напевал он. В доме Надежды действительно витала чья-то любовь.
Наверняка знакомая, но совсем чужая. Настолько чужая, что
Георгий даже не мог её узнать.
Четверостишье звучало по кругу снова, снова и снова. Горенов не заметил, как в нём деликатно изменилась вторая буква.
Вокруг раздавалось: «Лена, успокой меня…» Он удивился,
но ещё больше вопросов вызывало, почему прохожие бросали
на него то ли гневные, то ли раздражённые взгляды.
13
Однажды, когда дочь была ещё совсем маленькой, Надя гуляла с нею в коляске, и к ним подошла старуха. Она с улыбкой
взяла Леночку за ножку и сказала ей: «Бабуля! Бабуля… Узнаёшь меня?» Мать тогда страшно перепугалась. Схватив ребёнка
191
в охапку, она побежала прочь, даже не заметив, как ужасная незнакомка растворилась в воздухе, источая болотный запах. Так
жена описывала произошедшее потом.
Гореновы только переехали. Жили, кажется, ещё у Бориса.
После этого случая Надя долгое время настаивала, что нужно
срочно возвращаться в Таганрог, и отказывалась лишний раз
вспоминать произошедшее. Георгий же радостно подтрунивал
над ней, повторяя, что это — единственное мистическое событие в её жизни. Казалось, реакция жены его изрядно забавляла.
Ей же было не до смеха.
С тех пор Надежда боялась старух. Как мать Белоснежки.
На самом же деле муж завидовал и очень сожалел, что не отправился тогда гулять с ними. Это могло бы стать одним из первых его столкновений с метафизикой города. Впоследствии Горенова начала сомневаться в реальности странной встречи, относя свои сумрачные воспоминания на счёт усталости
от маленького ребёнка. Георгий же верил в старуху безоговорочно и представлял себе её так, словно не Лена, а он лежал
в коляске.
Почему-то сейчас в сознании вертелась именно эта история,
несмотря на то что думать следовало о другом. Горенов был
крайне напряжён и сосредоточен, шагая по вечернему городу.
К чему вспомнилась эта бабка? Может, и ни к чему. А может,
она имела самое непосредственное отношение…
Почтальон Марья Сергеевна считала себя патриотом, а потому пробивала все посылки и бандероли на пятьдесят, сто,
а иногда и на сто пятьдесят граммов «дороже». Кто проверит?
А главное, кто посмеет её за это осудить?! Всё для Родины! Ведь
почта — дело государственной важности, как объяснили ей сорок с лишним лет назад, принимая на службу. Тех людей уж нет
давно, а она всё здесь, на посту, помнит…
Приходящих «отправлянтов» и «посылантов» — так называл людей покойный муж Марии Сергеевны — она воспринимала в качестве чужеродных, а то и попросту враждебных элементов. Посетители почты обречены были слышать адресованное как бы не им приветствие: «Эй, Люсь, смотри-ка, эмигранты
192
пожаловали». На этих словах почтальонша с гордым видом покидала рабочее место, оставляя окошко пустым. Подождут!
Как человек рассудительный, она не удивлялась, когда ей
хамили в ответ. Это было даже хорошо, поскольку укрепляло
фундамент её партизанской деятельности. То, что Мария Сергеевна брала с людей лишние деньги — своего рода компенсация за вредность, которую она, благородная душа, клала
не в собственный карман, а в казну. Как же ей нравилось слово
«казна»! Слышалось в нём что-то сурово-фатальное от «казни»
и тёплое, детское, от «козы». Но важнее, что оно отдавало прошлым, теми временами, когда почтальонша была молодой.
Да, пусть Марью Сергеевну никто не похвалит, но мало ли
их, бесславных героев русской земли? Достойно ли искать благодарности и одобрения? Нет! Ведь главное — она сама знает,
какую пользу приносит. При этом уличить её невозможно.
У эмигрантов же денег куры не клюют, потому они дома отправления не взвешивают, а в почтовом хаосе проверить нельзя решительно ничего. Масса на коробках и пакетах до сих пор
пишется от руки и затем вносится в проклятый компьютер.
Фантазия Марьи Сергеевны подпитывалась несовершенством родной организации, дававшей всё больше поводов поиздеваться над людьми. Она не разносила извещения, в особенности о посылках из китайских магазинов. Экономила бумагу, спасая леса Сибири. Совсем обалдели: своё, русское надо
брать! А уж если нерасторопные «покупайцы» — это слово было уже её собственным неологизмом, муж ушёл задолго до того, как товары из Поднебесной наводнили почту — не приходили за своими приобретениями, она не отправляла их обратно.
Зачем родимую контору нагружать всякими глупостями? Дел,
что ли, других нет?
Сначала Мария Сергеевна раздражённо выбрасывала такие
посылки, но потом сообразила: есть же приюты и дома престарелых. Их обитателям чехлы для айфонов тоже не были нужны, однако благодарили её там искренне и горячо, ей нравилось.
Бывали случаи, когда взволнованные «покупайцы» всё-таки
спохватывались спустя месяц и более. Они начинали интересо-
193
ваться, а то и требовать. Мария Сергеевна спокойно отвечала:
«Вы б ещё позже проснулись. Давно уехали ваши мандавошки.
Собрали чемоданы и уехали». Люди разводили руками, говорили, дескать, не было даже извещений…
Китайцев она вообще недолюбливала. То, что такая великая
организация, как Почта России, теперь по большей части занята
доставкой пакетов оттуда, вызывало у неё яростное негодование. Но больше всего жители Поднебесной расстраивали Марию
Сергеевну своей непроходимой тупостью. Стоило им перепутать
местами, например, отчество и фамилию адресата, как вместе
с посылкой заказчик обязательно получал комментарий вроде:
«Передайте своим чукчам, пусть писать научатся».
Однако Горенов сейчас шёл к ней вовсе не из-за того, что она
была плохим почтальоном. В сущности, он об этом, может,
и не догадывался. Георгий столкнулся с Марией Сергеевной совершенно случайно, когда ему понадобилось отправить маме
письмо. Решил так старомодно поздравить её с днём рождения.
Он зашёл на почту за конвертом и марками. Старуха сидела
за столом, усталая, злая, будто смертельно обиженная кем-то
неуловимым, кто только что ей нахамил и сразу ускользнул
в дверь, через которую вошёл Горенов.
Стол Марии Сергеевны был завален книжным шлаком. Издания потрёпанные, читанные неоднократно либо ею самой,
либо она ещё и распространяла их среди своих близких. Тогда
Георгий не знал, что у неё никого не было. Ни родных, ни друзей, и проведать никто не приходил, а мобильный телефон если
и имелся, то молчал постоянно.
Зачем несколько раз читать скверные детективы, ведь после
первого знакомства они лишаются единственного ценного, что
можно в них отыскать, — загадки? С другой стороны, по мнению Горенова, тайна в этих книгах умирала ещё до того, как
кто-то перелистывал семнадцатую страницу.
В любом случае Георгий возненавидел Марию Сергеевну
вовсе не за это. Всё дело в том, что когда смурная пожилая женщина с неприятным лицом брала в руки приключения какойнибудь частной сыщицы или спивающегося, снедаемого пороками, но всё ещё порядочного мента, она… начинала меняться,
194
словно из скверного почтальона превращаясь в человека, дарящего или готового подарить окружающим радость, сделать
что-то чрезвычайно приятное. Без преувеличения, её образ
приобретал едва ли не иконические черты. Казалось, так преображались в лицах люди, которым являлись ангелы и в профиль, не моргая, глядели на них. Это многократно запечатлено
на полотн ах эпохи Возрождения. Эффект, оказываемый на почтальоншу, был ничуть не меньше. Когда Горенов увидел его
впервые, он замер и долго наблюдал, будто стал свидетелем
странного, но всё-таки чуда. По собственному опыту Георгий хорошо знал, что книга может делать человека счастливым, но только не одна из тех, которые лежали на столе Марии Сергеевны.
С тех пор он нередко приходил сюда, посмотреть на эту метаморфозу. Сначала она его восхищала, но со временем восторг
сменился удивлением, удивление — презрением, а презрение —
ненавистью. Вот где проблема! Низкопробные тексты приобретают статус благовещенья! Что ж это за люди?! Георгий так
хочет перестать писать детективы, но их всё не просто устраивает, но восхищает! А книгу G они потом читать, видите ли,
не станут!..
Когда начало темнеть, Горенов, наконец, решился выйти
из дому. Сейчас он шёл убивать Марию Сергеевну за это. Нет.
Не «за это», но для того, чтобы больше такого не было. Никогда! Тёмная фигура миновала Семимостье торопливо, не останавливаясь. Быть может, впервые Георгий не замедлил здесь
шаг, не взглянул по сторонам, не улыбнулся каналам. А что? Человек такая скотина, ко всему привыкает.
Как-то, на заре жизни в Петербурге, они с Надей ходили
в ресторан. Был особый случай. Он заказал тогда пельмени
со щукой. Первый же мучной катышек с рыбной начинкой вызвал отвращение и рвотный спазм. Неловко было признаваться, а главное, не хотелось портить настроение жене. Она и так
слишком волновалась после переезда из-за старухи и не только. В общем, Горенов совладал с собой и продолжил есть.
К концу тарелки он уже любил щучьи пельмени, а через несколько месяцев рассказывал петербуржцам на страницах газе-
195
ты о том, какая это замечательная традиционная еда. И ну её,
эту корюшку…
Так во всём. Потому даже если поселишься возле места, где
исполняются мечты, то со временем перестанешь его замечать.
Георгий специально не пошёл через Пикалов мост, откуда легенда настоятельно советовала рассматривать семь остальных — Ново-Никольский, Старо-Никольский, Смежный, Красногвардейский, Могилёвский, Кашин и Торговый. Названия-то
какие! Пикалов, кстати, тоже в честь подрядчика. А вот Кашин
обязан своим именем питейному заведению. Это как-то душевнее, что ли.
Сегодня было не седьмое число, и часы показывали вовсе
не семь вечера, однако на Старо-Никольском мосту Горенову
всё равно пришлось с трудом пробираться через толпу не особенно педантичных, но жаждущих красоты и исполнения желаний гостей Петербурга. Действительно, как тут быть аккуратистом, если приехал в город всего на пару дней, скажем, двадцать
пятого, а потребностей — хоть отбавляй? Любовница ушла или
нет любовницы, денег не хватает, дети не уважают или, чего
доброго, заболели… Машина сломалась, тараканы завелись,
чирей выскочил, ноги промочил…
— Пойдём, пойдём, надо же загадать, — подгоняла женщина
мальчика лет пяти.
— Ну, мама… Ну я не хочу, — ныл и упрямился он. — Давай
лучше в гостиницу уже.
— Пойдём, пойдём, — настаивала она и тащила сына за руку. — Надо и фото у моста на память сделать, а потом туда… —
Мать вдруг остановилась и добавила очень серьёзно: — Ведь
один только раз съездим в Петербург, и всё.
При иных обстоятельствах подобные заторы выводили Горенова из себя, но сейчас он был рад медлить. Приезжие раздражали некогда таганрогского моряка, а нынче петербургского писателя своим неизменным восторгом и восхищёнными
снимками. Такое впечатление, будто они отправлялись в путь
ради поста в Фейсбуке, ВКонтакте или Инстаграме, не имея
иных целей. «Не по призванию, но по прихоти». С другой стороны, как можно сердиться на этих людей с их мелкими неуря-
196
дицами и тягой к низкопробному чтиву. Воистину Петр I, основывая этот город, приказывая разбить, например, Летний
сад, не предполагал, какие последствия и значение это будет
иметь для социальных сетей.
Очень хотелось отвлечься, но никакие мысли сейчас не уводили далеко. Георгий шагал по набережной канала Грибоедова
и вновь наткнулся на дом Вальха. Вдруг стало горько… Он ненавидел банальность, трафаретную избитость, затасканность, которыми полнились его собственные книги, и вот эта троица
всем скопом ворвалась в его жизнь, ведь Горенов шёл убивать
старуху как раз мимо дома процентщицы.
Топора с собой не было. Он решил вообще не брать орудие
преступления, будучи уверенным, что с пожилой женщиной
справится и так. Воспользуется чем-то найденным в квартире,
там же и бросит. Куда важнее иметь при себе несколько комплектов перчаток. Одна пара уже была на нём. Их надлежало
уничтожить незамедлительно, сразу после того, как дело будет
сделано.
Георгий экипировался вовсе не оружием. Он нёс с собой полиэтиленовый пакет, наполненный всякой всячиной. В нагрудном кармане лежал небольшой мешочек на застёжке, в котором
находились зёрнышки из трёх апельсинов. Карло Гоцци, Джамбаттиста Базиле и Леонид Филатов здесь ни при чём. В левом
боковом имелся конверт, внутри которого Горенов аккуратно
приклеил три буквы «К» с точками. Литеры и знаки препинания
были вырезаны из газеты и составляли надпись «К. К. К.» — «куклукс-клан» — слово, подражающее звуку затвора винтовки.
В правый карман он положил первый томик советского восьмитомного, расширенного впоследствии собрания сочинений Конана Дойла 1966 года выпуска. Московское издательство «Правда». Она же Истина, кстати. Именно в этой книге был опубликован рассказ «Пять апельсиновых зёрнышек».
Весь «инвентарь» Георгий тщательно обработал, чтобы исключить наличие отпечатков пальцев. Зёрнышки даже отмочил
в водке. Зачем? Скажем прямо, перебо рщил. Их у него с собой
было значительно больше пяти. Запасные. Газету, ножницы,
конверт и клей-карандаш без перчаток он не брал.
197
Согласно рассказу, буквы следовало не вырезать, а начертать внутри алыми чернилами, но так рисковать Горенов
не стал. Красных литер в приличных газетах не нашлось, потому он использовал скорбные рекламные листки. В итоге первая
«К» выглядела красноватой, вторая — оранжевой, третья —
скорее розовой. Фуксия! Оттенок, названный в честь цветка,
названного в честь немецкого учёного, получившего фамилию
от своего отца, а тот — от деда…
Книгу на месте преступления Георгий оставлять не собирался, взял её скорее в качестве амулета. Свой восьмитомник любимого Конана Дойла он обожал. Из Таганрога супруги перевезли довольно скудную библиотеку, и без того оказалось
слишком много вещей, но о том, чтобы не брать это издание,
даже речи быть не могло. Всем и всегда Горенов рассказывал,
будто оно досталось ему от деда. Врал, конечно. Дед вообще
не любил читать. Однако в данном случае правда смущала его
больше, чем ложь, потому Георгий предпочёл выдумать колоритную историю появления восьмитомника, в которую со временем поверил. На самом деле он украл эти книги с корабля
перед увольнением. Ну, «украл», пожалуй, звучит слишком
громко… Забрал и всё. Горенов любил легенду об Александре
Маринеско, который перед опасным походом якобы ограбил
библиотеку, чтобы взять с собой томик Сергея Есенина. Герой
шёл туда, откуда мог не вернуться, а погибнуть без этих стихов
казалось немыслимым. Маринеско — вообще человек уникальный… Подводная лодка С-13… Тринадцать!.. И ничего…
Дед, кстати, на семейных застольях регулярно произносил
тост за него, называя Александра своим «другом молодости».
Где и как они могли познакомиться и даже подружиться, оставалось загадкой. Но, вероятно, именно эти фантазии легли
в основу выдумки о происхождении восьмитомника.
Уходя с флота, Горенов тоже отправлялся в опасный автономный поход. Разница состояла в том, что в сороковые Есенина нельзя было достать иначе, а Георгию новое время предлагало массу легальных вариантов… Получается, что эта книга
была амулетом, связывающим воедино флотскую и литературную жизни будущего убийцы.
198
Интересно, что в более поздние советские сборники Конана
Дойла рассказ «Пять апельсиновых зёрнышек» не включали.
А в девяностые его будто обнаружили заново, и он стал печататься везде и всюду. Горенов нашёл его внезапно в одном
из своих долгих плаваний. «Белых пятен» на картах не осталось, эпоха географических открытий была далеко позади, потому моряки новейшего времени могли «открывать» разве что
бутылки и литературные произведения.
В этом тексте Ватсон заявляет, будто им с Холмсом не доводилось расследовать «более опасное и фантастическое дело».
И пусть этот заговор повторяется из рассказа в рассказ, в данном случае Георгий был склонен верить доктору.
Незадолго до собственной смерти жертвы находили среди
поступившей корреспонденции конверт с пятью зёрнышками — своего рода «извещение». Его странная форма оказывалась кристально ясной для тех, кто имел в прошлом отношение
к ку-клукс-клану. Иногда вместо апельсина использовались дубовые листья или семена дыни. «Получив это предупреждение,
человек должен был либо открыто отречься от прежних взглядов, либо покинуть страну. Если он не обращал внимания
на предупреждение, его неизменно постигала смерть, обычно
странная и непредвиденная». Предупреждение! Как это точно!
Предупреждение всем! Чтобы они знали, какие тексты читать,
а какие нет! Когда станет известно, что на месте преступления
обнаружен конверт с зёрнышками, то каждый обязательно
поймёт суть послания! И тогда книга G выйдет и будет прочитана! Правда, во всей этой затее предупреждённой окажется
не жертва, а все остальные… Но их же гораздо больше!
Убийцы, кстати, в рассказе бороздили моря на утлом паруснике «Одинокая звезда». Не знак ли? Не являлся ли Георгий такой одинокой звездой, взошедшей на великом востоке русской
литературы и провозгласившей благую весть? Пусть по сюжету
название корабля связано со штатом Техас, но смысл-то, смысл
оно обретает только сейчас, в контексте его, Горенова, судьбы
и невообразимой прежде миссии!
Лишь одно обстоятельство озадачивало: раньше он неизменно ассоциировал себя исключительно с Холмсом, а теперь
199
как бы оказывался на противоположной стороне доски. Злодеи
в тексте непосредственно не появлялись, оставаясь вне поля
зрения читателя. В финале «Одинокая звезда» терпит кораблекрушение, и убийцы гибнут… Пугало ли это Георгия? Скорее
интриговало и манило ещё сильнее. В каком-то смысле они
ведь остаются непойманными Холмсом, уходят от гениального
преследователя, а подобных случаев Конан Дойл описал не так
много.
В рассказе «Пять апельсиновых зёрнышек» заключалась загадка, которую Горенов почему-то не замечал прежде. В нём
не было признания вины и наказания… Главные и единственные подозреваемые утонули. Их причастность довольно умозрительна. А что, если сыщик ошибся? Случалось же такое…
Что, если убивали совсем другие люди, которые вдобавок подставили этих?.. Или, быть может, лихая команда выжила, сойдя
на берег в предыдущем порту? Ничего не известно… Подобные
мысли, с одной стороны, давали надежду, но в то же время пугали тем, что и его благое начинание могло так или иначе обернуться возмездием. Раньше Георгию удавалось с успехом гнать
от себя страх…
А вот и дом, где в каморке проживал сам Родион Романович.
Есть несогласные с этой точкой зрения, но всё же она преобладает — даже доску повесили. Волной на Горенова нахлынули
неожиданные чувства. Пусть банально находиться здесь и сейчас, имея за пазухой топор смертоносной идеи, но как же удивительно по прошествии лет идти с такой миссией по тем же
улицам. И не важно, что события «Преступления и наказания» — вымысел. То есть, напротив, именно это и имеет значение, поскольку настоящие, подлинные жизни, судьбы людей,
населявших эти дома, и послужили Достоевскому основой сюжета. А чем современники могут быть полезными ему, Горенову? Стали ли они лучше или хуже? Конечно, хуже… Но прозорливее. А если кто-то из них уже догадывается, куда и зачем он
направляется?
Георгий опасливо оглянулся. В этот час народу на улице
не так много, но все вокруг, казалось, что-то говорили. Шептали наперебой. Может быть, даже о нём. Может быть, даже об-
200
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]