Пловец Снов. Роман

— А ты мне их не говори, — усмехнулся Горенов. — Приду-

Георгию показалось, будто Надя тем не менее рада его ви­деть. Похоже, она соскучилась и сейчас растеряна, поскольку совсем не может этого скрывать. И про фасоль небось упомя­нула, как бы намекая: дескать, есть человек, перед которым ей важно не оконфузиться.

Над её загадочной непереносимостью рыбы и морепродук­тов ломали голову многие врачи. Георгий очень хотел разо­браться. Как такое могло возникнуть в его семье? Откуда?! Надька вроде тоже этим никогда не страдала. Эскулапы поста­новили, что так бывает, и ничего страшного здесь нет. Кому как. Сом очень переживал, ему виделось тут нечто мрачное, противоестественное. Нарушение закона природы, которому подчинялся он сам. Некоторое время Горенов даже сомневался, его ли это девочка… Серьёзно? Из-за аллергии?! Как глупо!.. Но мысли приходили, ничего не поделаешь. Они исчезли после одного случая. Года в четыре дочь прибежала к нему вся чума­зая, испачканная фломастерами, гуашью и закричала: «Папа, я искрасилась!» «Каким цветом?» — холодно спросил Георгий, не отрывая глаз от стола. «Всеолетовым!» Она стояла такая до­вольная, радостная… Сколько нежности разлилось по нему в тот момент. С тех пор, если было грустно, когда грязно-серая петербургская повседневность не давала вздохнуть, он вспоми­нал, что на самом деле всё вокруг всеолетовое. Как многому Сома может научить ребёнок с аллергией на рыбу. Вообще де­ти — это испытание для писателя. Тебе как бы сразу показыва­ют твой творческий предел, абсолютный потолок. Прекраснее их ты уже ничего никогда не создашь. Не всякий смирится.

— А если костью уколюсь? Проходили уже…

Футболка со словами «Таинственная надпись», которой Бо­рис сам стеснялся, а потому надевал исключительно под кофту, загадочный напиток, страсть к чужим старым вещам… Всё это было каким-то наивным, старательным, а потому пустым, тщетным, формальным заигрыванием с метафизикой. И он ещё станет заявлять, что обсессивные ритуалы друга кажутся ему глупостью?! Никто не признаёт никакие причуды, кроме своих собственных.

— И что интересно, — продолжал гость, немного приобо­дрившись, — вышел я с подписанными бумагами, сел в метро и, представляете, встретил в поезде главного редактора другого

— Знаешь, Надя, я несколько раз ездил к нему домой… К се­мье своего художника. Как-то мы с ними сошлись, подружи­лись, начали общаться, причём не только по поводу книги… И я понял, что, наверное, он бы очень хотел оказаться на моём месте. Это так странно… Я прихожу в его дом. Мне дают наде­вать его халат после душа. Я вижу его маму, читающую в крес­ле. Он бы тоже наверняка хотел видеть свою маму, а не лежать в земле. И Дейнека бы хотел быть Гройсом… Хотя бы потому, что он живой… Эти люди становятся нашими героями, но обя­зательно ненавидели бы нас, если бы не умерли. Завидовали бы, если бы могли. Малоприятная работа… И не только поэто­му. Живописец, о котором я пишу, скончался от… страшной бо­лезни. Даже называть не хочу, но ты понимаешь… — Надя кив­нула. — И вот я изо дня в день вынужден перемалывать в тексте его диагнозы, описывать, как ему становилось хуже, искать причины и следствия, не медицинские, а творческие. Иными словами, я копался в том, как человек умирал.

— Боренька, а как ты считаешь, женщина может стать вели­ким писателем?.. Вот он, — Надя указала на Горенова, — всегда мне говорил, что нет.

— Не знаю… — покачал головой Борис. Было неловко отве­чать, ведь что ни скажи, кто-нибудь из Гореновых обидится.

— Почему восемьдесят? — удивилась Лена. — Тогда же вой­на была…