Пловец Снов. Роман

ская… Горенов сам не ожидал подобных суждений от автора бульварных детективов. И, главное, была ли она лишь точкой перелома или же точкой невозврата? Возможен ли новый Ре­нессанс, который обещала Люма? Для решения таких вопросов можно пойти на жертвы… Придётся пойти! Он готов положить себя на алтарь? Безусловно! В замысле колоссального масшта­ба нет места эгоизму. Можно заключать сделки… если бы кто­нибудь предложил своё союзничество, но ведь сейчас ему даже поговорить-то не с кем. Это Одиссей странствовал по Ойкуме­не, и отовсюду ему слышались голоса богов. Дьявол, как из­вестно, в греческом пантеоне отсутствовал. Аида таковым счи­тать наивно, хотя в жизни скитальца поучаствовал и он (про Пана и Эосфора Георгий то ли не подумал, то ли не знал). Со­временный же человек совершает свой путь в звенящей тиши­не. Это страшно до такой степени, что лучше вообще не смо­треть наверх. Кстати, когда плывёшь, наверх посмотреть до­вольно трудно.

Когда-то проблемы литературы пытались решать с помо­щью мегароманов и сверхкниг. Сейчас эти времена источают устойчивый аромат трогательной небылицы. Для достижения цели понадобился бы идеальный текст. Идеальный, опять-та­ки, без кавычек. Несущий отпечаток подлинного, безусловно­го совершенства. А дело в том, что Горенов не верил в возмож­ность достижения такового в крупной форме. По его мнению, роман чисто теоретически нельзя написать начисто. Прило­жив усилия, есть шансы добиться блеска изложения на одной странице, но достигнуть того же на трёх оказывается уже бо­лее чем втрое сложнее. С ростом объёма текста трудность пре­вращается в принципиальную невозможность, и дело вовсе не в нехватке усердия. По мнению Георгия, главная причина состоит в том, что сам автор находится в непрерывной творче­ской метаморфозе. Работая, он претерпевает личностные из­менения. Одна страница пишется относительно недолго, и, грубо говоря, можно считать, что заканчивает её тот же чело­век, который и начинал. А вот большое произведение обяза­тельно дописывает кто-то другой. О совершенстве вопрос сто­ять не может, коль скоро под сомнением даже цельность и ав­торство. В каком-то смысле каждый роман убивает своего создателя в том виде, в котором тот его придумал. Да, при этом текст создаёт нового человека, но это другое дело. Какое ново­рожденный субъект имеет отношение к замыслу? Он — его следствие, а не причина.