Переносная семантика общеупотребительной лексики испанского языка в аспекте лингвокультурологии. Монография

но – этот арбуз Эстер), заигрывая с тобой, сказала, что это символы, поди ж ты, как будто она знает, с чем их едят».

Сладкие плоды – привычные в испанском языке обо­значения женщины (media naranja/половина апельсина – жена) и анатомических прелестей ее фигуры, равно как и вытекающего отсюда чувства любви: «El amor y la naranja /

син подобны друг другу в том, что, какими бы сладкими они ни были, есть в них и кислинка». В пословицах женщи­на и апельсин упоминаются параллельно: «De la naranja y la mujer lo que ellas den». Пер.: «От апельсина и от женщины брать надо то, что они дают». Женская тематика отражена и в обороте «verano de naranjas» (лето апельсинов) – 'бабье лето'. Изысканно передал в своей поэзии историю апельси­нового цветка Гарсиа Лорка – поэт, столь же страстно влюбленный в испанск в русскую. «La naranja es la tristeza / del azahar profanado, / pues se torna fuego y oro / lo que antes fue puro y blanco». Мы позволим себе дать как бы подстрочник к художественному переводу: «Апельсин – это грусть, охватившая его обижен­ный цветок, потому что превращается в огонь и золото то,

rradme con mi guitarra / bajo la arena. / Cuando yo me muera, / entre los naranjos / y la hierbabuena». На русском языке эту

a Catalunya hasta la última gota como si fuera un limón (La Vanguardia, 05.06.2006). Пер.: «И тогда Испания выжмет

Каталонию до последней капли, как лимон».

В уже упомянутом здесь романе М. Отеро Сильвы с цветком ириса, которому приписывается семантика печали, сравнивается женщина, в слезах читающая письмо от мужа:

«Madre enciende la luz. Todavía no usaba anteojos para leer, se veía linda con su carta entre las manos, reencarnación de un li- rio severo y triste. Sacó un pañuelito del seno y se puso a llorar sobre los encajes» (M. Otero Silva. Cuando quiero llorar, no llo­ro, p. 76). Пер.: «Мама включает свет. Тогда она еще не но-

sonas en Argentina y otros países» (Clarín, 16.01.2006). Пер.: «Ватикан. Начинается римская фаза причисления к лику

святых Сеферино Намункура, цветка Патагонии (дословно: ириса Патагонии), почитаемого сотнями тысяч людей в Ар­гентине и других странах». Ирис, таким образом, соприка­сается с семантикой трагедии и оказывается семантически адаптированным для формирования маск с оттенком печали, контекстов.

Гвоздика и роза из-за их красного цвета выступают как хрестоматийные номинации губ и щек: «¡Ay!, la pobre princesa

de la boca de rosa / quiere ser golondrina, quiere ser mariposa» (Rubén Darío. Yo persigo una forma...) Пер.: «Ах, бедняжка

el pecho a la garganta? / Trescientas rosas morenas / lleva mi pechera blanca» (F. García Lorca. Romance sonambulo // Poe­sía. Prosa. Teatro, p. 298). Перевод О. Савича: «Ты разве не

Однако полевой цветок красного цвета мак, в обилии произрастающий в Испании, часто в канавах и на обочинах дорог, характеризует человека как грубого, невоспитанного простолюдина, с дурными манерами и плохим вкусом: ser más de campo /de pueblo que las amapolas (букв. ‘быть более деревенским, чем маки’). Здесь когнитивным мотиватором переносного значения становится ассоциативный компо­нент «место произрастания» (по: Мед, 2008, с. 24).

он решился на белую розу. Белые нравились ему меньше, чем все остальные, потому что они были пресные и немые: они не говорили ничего. В последний момент, чтобы Фер­мина Даса не подумала ничего плохого, он срезал шипы. Роза была принята благосклонно как цветок, не содержащий скрытых на тино появлялся на пороге этого дома с белой розой в руках. Однажды он обронил фразу: «– En nuestros tiempos no se lle­vaban rosas sino camelias». Пер.: «В наше время приносили не розы, а камелии». На что последовал ответ: «– Es cierto, pero la intención era otra, y usted lo sabe». Пер.: «Это так, но намерение было иным, и вы это знаете». Здесь наш изму­ченный своими чувствами герой намекает на то, как в юно-