От мыса Головнина к Земле Александра I российские кругосветные экспедиции в первой половине XIX века

Кроме собственно дневников, заметок и записок, подготавливае­мых участниками плавания, казалось важным непосредственно по­знакомить россиян с «дикарями». Действуя подобно французам или британцам, привозившим островитян в Париж и Лондон1, русские путешественники стремились познакомить тех же петербуржцев с пришельцами с Тихого океана, привозя туземцев на берега Невы. Первым подобного рода кругосветным мореплавателем стал полине­зиец Канехои, в России получивший известность под именем Васи­лия Федоровича Моллера. Этот гавайский матрос прибыл в Новоар­хангельск в 1805 г. на американском судне «Джуно». Он понравился камергеру Н.П. Резанову и был оправлен в Петербург, где принял православие и имя своего крестного отца адмирала А.В. фон Моллера. Быстро научившись читать и писать по-русски, он даже начал было обучаться различным наукам, однако в 1817 г. возвратился в Русскую Америку на корабле «Кутузов»2. В феврале 1818 г. Гагемейстер рас­порядился, чтобы командир судна «Открытие» лейтенант Я.А. Поду­шкин, отправлявшийся на Гавайские острова, взял с собой Канехои: «Он будет вам полезен своим переводом. Естьли король Теймури пожелает оставить его у себя, можите отпустить его, он разсположен к нам и чувствует благодарность к Компании, то и ожидать можно от сведениев, коих по времяни доставит королю, важной пользы»3.

«отсталости», наподобие пресловутого «бананового дерева» и вечно танцующего «негритянского народа», оказались определяющими и востребованными на практике культурными маркерами, позволив­шими провести четкое разграничение между обществом первобыт­ной дикости и современной западноевропейской цивилизацией1.

До начала эпохи русских кругосветных плаваний Российская империя пребывала вне контекста каннибализма в подобном его проявлении. В отечественном культурном сознании «печать канни­бализма» проявляла себя в очень скромных пределах; информация о людоедах, расчленявших людей и питавшихся человеческим мясом, проистекала главным образом из приключенческой художественной литературы, наподобие романа «Приключения Робинзона Крузо» Даниеля Дефо, а также трудов миссионеров или популярных в ту эпоху дневниковых описаний британских и французских плаваний в Тихом океане. Единственным исключением в контексте пропаган­ды руссоизма и теории «благородного дикаря» стали драматические обстоятельства гибели в июне 1772 г. в северо-восточной части Се­верного острова Новой Зеландии французской экспедиции Марка Жозефа Марион-Дюфрена и смерть в феврале 1779 г. в заливе Кеала­кекуа на острове Гавайи легендарного Джемса Кука2.

шественники из экспедиции И.Ф. Крузенштерна и Ю.Ф. Лисянского не питали на этот счет никаких иллюзий, признавая, впрочем, что по­добная практика «у них… является законом»1. «Побежденных с вели­ким торжеством едят, – записывал в дневнике Н.П. Резанов, – а воло­сами их, как трофеями, украшаются, делая кисти к предводительским жезлам их, зарукавья, такие же кисти на ноги и тому подобное. Мерт­вые головы неприятелей берегут и, вставляя в глаза и другие пустоты раковины, носят на поясах как воинское украшение»2. Поэтому, сходя на берег, члены экипажа были всегда начеку и не теряли бдительно­сти, самые же острожные, подобно ботанику с «Надежды» Федору Бринкину, предпочли отсиживаться на корабле. Внушительных га­баритов, с ослепительно белой кожей, он вызвал немалое гастроно­мическое томление у поднявшихся на борт «Надежды» нукухивцев: «Они не переставали его ощупывать… у них текли слюни»3. Однако ироничное описание «злоключений» Бринкина не должно вводить в заблуждение – спустя двадцать лет после плавания Крузенштерна именно на Нуку-Хиве разыгралась драма, равной которой не знает история Российского флота.