Н.М. Языков и народно-поэтическая традиция

и даже красноречиво. Язык русский – по крайней мере на словах – знает очень хорошо и никогда ни на шаг не отдаляется от своего предмета...». Перевощиков освободил Н. Языкова от 2-х лекций в неделю для того, чтобы он занимался в это время сочинением сти­хотворений: «Он мне даже дал тему на не коротенькое сочинение: ето – представить Баяна на развалинах Владимира во время татар (а почему же Владимира?), мечтающего о прежней славе России, сетующего о настоящем горестном ея положении и, наконец, во сне видящим ея будущую славу. Он предлагает мне подражать в сем слу­чае Грею, который написал в таком же случае Барда, и не взял его с собою в храм бессмертья, по суду критики – и мне подражать это­му утопленнику в Лете! Я подумаю, и хорошенько, потому что мне не хочется и отвергнуть предложение Перевощикова из личного к нему уважения и желания ему угодить, и не хочется осрамиться избранием предмета весьма реляционного и в котором нельзя сде­лать никакого изображения, потому что, по совету Перевощикова, тут должны быть изображены характеры просто, с историческою, с математическою точностью, а ето выйдет в стихах (хотя бы и, возможно, лучших) краткая русская история. Я понимаю намере­ния етого совета: почтенному профессору хочется принудить меня восхититься принятием христовой веры Владимиром, между тем как етот предмет теперь еще велик для моего воображения и слиш­ком широк для времени. Есть слух, что ему не слишком нравятся мои, в его смысле либеральные мысли во время татарского ига и от­того, верно, предпринимает обратить меня на дорогу прославления Христовой и монархической крови. Спросите Дельвига, как он ду­мает об предложении: не слишком ли оно прозаическо и критиче­ско?» [152, с. 88–89].

Показательно здесь обдумывание проблемы историзма литера­турного произведения. Из письма видно, что «Песнь Барда во вре­мя владычества татар в России» была уже написана и не нравилась Перевощикову, который также понимал, что строки о тиранстве от­носятся не только к прошлом. Поэт на этом этапе считает себя еще не готовым обратиться к христианским темам. Александр, по выра­жению Николая, в ответном письме «отделал Перевощикова – хоть брось, и мне самому несколько досталось за вопрос мой, сочинять или нет его предложение. Впредь не буду так неосторожен. Спра­ведливо еще давние критики Лукин и Зубов заметили, что в нашей квартире нельзя слова сказать, чтобы его не осмеяли или не пере­вернули в смех...» [152, с. 93].

тету. В письме от 16 июня 1823 г. Н. Языков пишет по поводу своего путешествия в Ревель: «Дорога наша досюда была очень и очень скучна: сторона чухонская, изредка где встретишь жилище – и то за­маранная корчма, где ни стать, ни сесть, ни пить, ни есть...» [152, с. 79].

шиеся для публикации и напечатанные только под влиянием Кня­жевича. Здесь Языков поднимает проблему соотношения вымысла и реальности, которая будет и позже занимать его теоретические размышления.

Вся противоречивая гамма сложных чувств, связанных с освое­нием темы народа и привлечением фольклора к раскрытию темы, проявилась в этом произведении Н. Языкова. Н. Языков и сам отме­чал это разнообразие творческих подходов к ним: