Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Н.М. Языков и народно-поэтическая традиция
.pdf
Глава 3. Языковы как фольклористы
«с самого интересного». Он думает употребить время, проведенное
за границей, на: «1) примечания и свод варьянтов, 2) на собрание
и соображение всего, что было издано из иностранных и особенно славянских народных песен и 3) на изучение славянских языков,
в Богемии очень удобное. Приготовивши таким образом все издание
от начала до конца, можно будет в начале зимы вознаградить просрочку быстротою печатания...» Но, как говорил сам П. Киреевский:
Homo proponet, Deus disponet! Все еще Петр мечтает, что он поедет
с другом «...и твоя рука поможет мне работать над этим храмом,
то [он] явится на белом свете как Минерва, вышедшая из головы
Юпитера» [60, с. 73].
В 1836–37 годах собирательская работа в именье Языково
продолжается. Николай Языков продолжает посылать Петру материалы. В письме от 21 апр. 1837 г. Петр благодарит Николая:
«Спасибо тебе за Индрика зверя и помогай Бог тебе собрать еще
побольше; особливо стихов (разрядка Киреевского). Теперь, ка-
жется, именно те минуты, когда должно всеми силами опрокинуться на их собирание, потому что указ о запрещении нищих,
которому недавно еще было строгое подтверждение, грозится
вырвать с корнем эту отрасль преданий; и при мерах, употребляемых теперь против хождения нищих, можно ожидать, что лет
через пять уже все будет забыто. А тут десятилетний перерыв
уничтожает навеки» [60, с. 74].
Стихи нищих (духовные стихи) особенно привлекают внимание
П. Киреевского и Н. Языкова в связи с тем, что они могут исчезнуть
из активного быто вания и им угрожает забвение. Они старались сохранить и отразить в своем собрании все виды народной поэзии.
Но на первом месте всегда были песни. И здесь Петр Киреевский,
уже создавший сеть корреспондентов из студентов, сообщает: «Несколько студентов доставили мне еще около 300 номеров, между которыми есть неизвестные мне; а все вообще важны как варьянты...»
Теперь собиратели считают важными и записи не только обрядовых
песен, но и самого обряда: «Некто Трубников доставил мне свадебный обряд с песнями, прекрасно записанными, из Тамбовской губернии. Это все приобретения хорошие» [60, с. 74].
Языковы продолжают присылать П. В. Киреевскому свои записи, просят у него книгу об Оренбургской топографии – там также
записывают фольклор. Для Петра же Киреевского «главным делом»
111
Абашева Д. В. Н. М. ЯЗЫКОВ И НАРОДНО-ПОЭТИЧЕСКАЯ ТРАДИЦИЯ
остается все то же – «справиться с изданием». Возникают все новые планы, которые он и предлагает Н. Языкову: «Вот тебе на суд
два предложения с двух разных сторон, о напечатании песен безо
всяких издержек: Селивановский предлагает в Москве, а Одоевский в П[етер]бурге. Покуда не знаю еще в подробности их условий,
но как скоро приведу в известность, напишу тебе. Оба имеют и выгодные и невыгодные стороны. Селив[ановский] не так надежен
и ужасно медленен, зато близко; Одоевский надежен совершенно,
но в Петербурге, а я не знаю еще, как скоро его типография может
печатать» [60, с. 74].
Знаменательно то, что к этому времени (письмо от 21 апреля
1837 г.) и Языков, и Киреевский пришли к согласию о том, что печатать нужно все песни «безо всяких издержек». В связи с этим
указанием самих собирателей кажутся неубедительными выводы
последующих исследователей, которые из факта издания в первую
очередь духовных стихов делали вывод о том, что собиратели, главным образом Н. Языков, отдавали предпочтение только этому жанру. Более чем за 10 лет до выхода сборника они видели, что надо
издавать все, и планировали именно такое издание.
Интересы же Языковых не ограничивались только записями песен. Они также записывали все, что обнаруживали. Н. Языков всегда
очень любил пословицы; письма его пестрят ими. Записи пословиц
он также предлагал П. Киреевскому, который отвечал: «Пословицы
лучше побереги до поры до времени. Потому что я покуда в песнях,
а Снегирев в народных праздниках» [60, с. 75].
В 30–40-е гг. XIX в. собрание П. Киреевского претерпело свою
эволюцию, повлияло на современников. Если в 1820–1830-е гг. собрание было делом отдельных частных лиц, то благодаря деятельности П. Киреевского, Языковых, А. С. Пушкина оно превратилось
по-настоящему в общественное дело всей русской интеллигенции
независимо от взглядов собирателей.
Русская песня объединяла и столицы, и губернии, и демократов,
и славянофилов.
В России и за ее пределами ждали издания Собрания песен. Все
новые и новые собиратели примыкали к делу собирания фольклора,
которое постепенно превратилось в общенациональное; медлительность в издании признавалась М. Погодиным даже «гражданским
преступлением».
112
Глава 3. Языковы как фольклористы
Большинство собирателей этого периода были поэтами, писателями. Н. Трубицын впервые указал на особое значение для их
творческой деятельности обращения к собиранию фольклора.
Он пишет по этому поводу: «В этих обращениях их к непосредственному источнику народно-поэтического творчества видится нам
их потребность не только удовлетворять свою, кое-какую, любознательность, но и по крайней мере у многих – выполнить как бы новое для творчества обязательство методологического порядка» [126,
с. 545]. Не был исключением в этом и Н. Языков.
Годы шли, сборник песен оставался неизданным, Н. Языков сердился на П. Киреевского за промедление, он же в свое оправдание писал:
«...приняв в соображение свою собственную натуру, почувствовал бы,
как безалаберно должно проходить время для человека от природы неповоротливого, когда судьба его беспрестанно переметывает с места
на место; и как трудно при таких обстоятельствах не только быстро вести вперед великое дело песен (курсив автора), но даже и вообще сохра-
нить хоть некоторую алаберность. Дай срок! Придет время и авось либо
скоро, когда и я буду человеком порядочным. А покуда не сердись» [60,
с. 75]. И натуры, и обстоятельства у обоих собирателей были во многом
схожи. Преодолеть эти обстоятельства не хватало ни сил, ни энергии.
Несмотря на «перепалку» по поводу издания песен, Языков и Киреевский оставались в прекрасных дружеских отношениях и понимали
те обстоятельства, которые мешают обоим действовать: «Крепко тебя
обнимаю, друже Языков! Письмо твое от 8 генв. меня очень обрадовало; по крайней мере вижу из него, что тебе хоть несколько лучше, и ты
можешь писать» (курсив мой. – Д. А.).
В 1838 году здоровье Языкова было так плохо, что он долгое время не мог писать. П. Киреевский поддерживал друга вниманием,
добрым словом: «Участием людей ты богат, но не для многих твое
дружеское рукопожатие так существенно, как для меня. Вне моей
семьи ты у меня один (курсив мой. – Д. А.), а моя душа старовер:
ее церковь не терпит новизны и питается только до-Никоновскими просвирами. Знай же это и помни про случай; в жизни большей
части людей бывает такая эпоха, когда все под их ногами начинает хрустеть и шататься; от такой эпохи сохрани тебя Бог; но тогда,
может быть, и я пригожусь тебе. Ради Бога береги себя и не шути
своим здоровьем!» [60, с. 76]. И в другом письме: «...не сердись
на меня, друже, старче честной!» [60, с. 77].
113
Абашева Д. В. Н. М. ЯЗЫКОВ И НАРОДНО-ПОЭТИЧЕСКАЯ ТРАДИЦИЯ
Н. Языков также, когда имел возможность, и словом, и делом
помогал всей семье Елагиных-Киреевских. В этом же письме Петр
благодарит Николая за присланные когда-то матери 10600 рублей
ассигнациями: «...она благодарит тебя от всей души. Ты дал ей
средство сделать доброе дело и выручить из беды человека, хотя
и совершенно ей незнакомого... и который бы иначе погиб. Помочь
так значительно человеку незнакомому было дело очень отважное,
но по счастью он оказался человеком честным и как скоро получил
возможность, заплатил» [60, с. 76]. Н. Языков и в юности, и теперь
выручал многих людей и деньгами, и своей дружбой.
Это была искренняя душевная дружба не только двух людей,
но и семей, дружба поддерживала общее дело, но и дело строилось
на дружеских отношениях.
П. Киреевский в это время отвозит больного Н. Языкова в Ганау
на лечение. Дело издания песен было опять приостановлено.
К Вульфу Н. М. Языков, несмотря на тяжелейшее состояние
своего здоровья, обращается с просьбой: «Меня вез в чужие края
и здесь еще со мною находится – мне в утешение – П. В. Киреевский, занимающийся собиранием русских песен и стихов: если
у тебя много порожняго времени – то примись-ка записывать с го-
лоса народа (курсив мой. – Д. А.) русския песни и стихи. Последние
чрезвычайно важны во многих отношениях: это легенды, поемые
нищими, в них столько поэзии, что мы можем гордиться ими перед Европою, – и в них-то истинная, наша, самобытная словесность.
Я уверен, что ты не откажешься от этого благого дела» [96, с. 491].
По прибытии домой в феврале 1839 года П. Киреевский долгое
время не мог «приняться за песни», был болен, пишет Н. Языкову,
что ему стыдно, «что я не успел еще приняться за песни» [60, с. 78]
уже в апреле 1839 года. В письмах более позднего времени опять
встречаются оговорки: «О песнях покуда совестно и говорить. Это
уже до свидания» [60, с. 80].
М. Погодин в 1841 г. в журнале «Москвитянин», публикуя песни одного собирателя из Вологды, отметил по поводу Собрания П. В. Киреевского: «Издатель “Москвитянина”, в тщетном
доселе ожидании драгоценного Собрания П. В. Киреевского, предпринимает сам издание народных русских песен, которого настоятельно требуют все славянские литераторы, в котором нуждается
русская словесность, история, филология, археология. Без всяких
114
Глава 3. Языковы как фольклористы
лишних притязаний он думает, что, прежде всего, надо собрать песни и издать, как они есть. Не мудрствуя лукаво, не заботясь о строгих системах и ученых толкованиях, на кои потребны десятилетия,
он будет выпускать их тетрадками и просить всех своих корреспондентов и всех ревнителей отечественной славы доставлять к нему
собранные песни» [11, т. 4, с. 198].
Эта заметка Погодина свидетельствует о том, как ждали издания
песен и в России, и за рубежом. Известие о собрании распространилось среди ученых славянских стран. Сам Погодин не случайно
назвал Собрание драгоценным: он был знаком с архивом П. В. Киреевского, знал и записи Языковых.
К 40-м гг. XIX века научная общественность осознала значение народных песен не только для русской словесности и истории,
но и филологии, археологии. Пришло понимание того, что собирание и изучение – это две самостоятельные, дополняющие одна
другую области фольклористики. Для «ученых толкований» песен,
по справедливому замечанию М. Погодина, требуются десятилетия.
П. Киреевский, находясь у истоков фольклористики, взял на себя
труд и собирателя, и издателя, и исследователя «царственного дитяти», как называл он свое Собрание песен. Н. Языков и П. Киреевский уже к этому времени также поняли, что исследование песен –
это труд многих ученых в будущем.
М. Погодин далее в заметке дает характеристику песням: «Песни – это наше сокровище, которым мы должны гордиться перед всеми европейскими народами, история наших чувствований,
светлая часть нашей истории, залог национальности, драгоценный
памятник и вместе источник народной поэзии, перед которым побледнеют доселе знаменитые английския, немецкия, французския,
итальянския подражания» [11, т. 4, с. 21].
М. Погодин повторяет здесь мысли Киреевского и Языкова, высказанные еще в 1830-х гг. в их переписке. Он, желая подтолкнуть
П. Киреевского, называет промедление с изданием песен «гражданским преступлением», потому объявляет о своем издании и добавляет, что «он тот час же прекратит свое издание, если удостоверится
документально, что г. Киреевский начнет и поведет печатание скоро» [11, т. 4, с. 21].
Позже М. Погодин свои записи так же, как и многие деятели русской культуры, внес в Собрание П. В. Киреевского.
115
Абашева Д. В. Н. М. ЯЗЫКОВ И НАРОДНО-ПОЭТИЧЕСКАЯ ТРАДИЦИЯ
В октябре 1843 года, почти сразу по приезде в Москву, Н. М. Языков сообщает Н. В. Гоголю, что П. В. Киреевский послал песни
в Петербург в цензуру. На это Гоголь отвечал: «Петр Васильевич
совершил свой великий подвиг и послал песни в Петербург в цензуру. Слава Богу! Есть, стало быть, надежда, что мы лет через десять
будем читать их, разумеется, если... не помешает недосуг, которого
так много в московской жизни» (от 5 октября 1843 г.) [117, с. 24].
Все уже устали ждать издания песен, и Н. Языков иронизирует
по поводу долгого неиздания песен. 2 декабря 1844 г. он сообщает
Гоголю новости о себе и своих близких, опять упоминая собрание:
«Я пишу стихи, расписываюсь – пишу стихи и духовные, и мирские... кланяются Свербеевы, Елагины... У Ивана Киреевского идет
работа, и все наши московские собратья ему содействуют. П<етр>
В<асильевич> уехал или заехал к себе в деревню и там уселся и засел, и продолжает НЕ издавать свое драгоценное и единственное
собрание русских песен, т. е. пребывает с ними, глядит на них, ласкает их и ровно ничего с ними не делает...» [95, с. 491]. Как видим,
Н. Языков досадует на промедление с изданием песен, но эта работа
уже только П. Киреевского.
В 1845 году Н. М. Языков продолжает сожалеть о неиздании песен: «Петр Васильевич явился в “Москвитянин” сотрудником к брату; история о стихах и еще более песнях, кажется, снова пойдет
в долгий ящик» [96, с. 532]. Языковы очень желали видеть Собрание песен, которое занимало такое большое место в их деятельности, изданным.
Уже из Орла 7 января 1846 г., накануне Рождества, П. Киреевский пишет горестное письмо, где даже в обращении прослеживаются эти грустные нотки: «Здравствуй (sic) друже-старче!» [77,
с. 80]. Это латинское sic (так) как бы приостанавливает внимание
на обращении. Петр как бы спрашивает Языкова, так ли это? Здесь
он опять подчеркивает свой принципиальный взгляд на жизнь: «...
все-таки ничему новому не бывать мимо старого...» [77, с. 80].
18 февраля 1846 г. в письме Гоголю в ряду разных новостей
Н. Языков пишет и о братьях Киреевских: «И. В. Киреевский поздоровел, бодрится и собирается писать. Петр Васильевич продолжает сидеть над собранием русских песен (которому уж 16-й год!),
и он тоже в деревне» [95, с. 640]. Если можно доверять этому по памяти указанному числу, то сам Н. Языков начало собрания относит
116
Глава 3. Языковы как фольклористы
к 1829–1830 году. П. Киреевский в предисловии к первому изданию
первой части своих песен указывает также эту дату: «Начало ему
(Собранию. – Д. А.) было положено еще в 1830 году» [99, с. 3].
Характеризуя позиции П. Киреевского 1840-х годов, А. Д. Соймонов отмечает: «Крайности, свойственные ему в этот период, были
навеяны также общением с Н. М. Языковым (речь идет о 1843 годе),
который возвратился в Москву измученным неизлечимой болезнью,
беспомощным и раздраженным. Киреевский, памятуя старую дружбу и постоянную заботу Языкова о собирании песен, счел для себя
необходимым помочь ему во всем и защищать его от идейных противников» [116, с. 266].
Переписка П. В. Киреевского с братьями Языковыми подтверждает факт искренней, не прерывавшейся дружбы между собирателями. Защищал же П. В. Киреевский не идейные позиции Языковых, он отстаивал свой взгляд на происходящее.
Н. Языков же, вернувшись из-за границы, все особенности московской жизни этих лет узнавал в салоне Елагиных-Киреевских,
Свербеевых и на своих вторниках [60, с. 54–62]. 27 октября 1843 г.
Н. М. Языков пишет родным: «...Петр Васильевич посещает меня
хорошо, постоянно...» (ИРЛИ. Ф. 348. 19.4.24), и в другом письме,
описывая гостей на своем вторнике, отмечает: «П. В. Киреевского
я считаю своим, а отнюдь не гостем».
По поводу же своего отношения «нервического терпеливца»
(как он сам называл себя) к спорам и беседам он отмечал: «... я беру
свои меры, чтобы мне во вред не были подобные долгие беседы
и многолюдство, ухожу в особую комнату отдыхать и отлеживаться от долгослушания и долгосидения. Это делать мне тем удобнее
и сподручнее, что Петр Васильевич остается вместо меня с посетителями – и всем безобидно...» [60, с. 58–59].
Как видим, сам он, «мучимый мазями, притираниями и проч.»,
даже на своих вечерах уступал руководство П. В. Киреевскому.
П. В. Киреевский общался в этот период со многими людьми,
без сомнения, с Языковыми у него была основанная на духовной близости дружба. «Крайности» взглядов П. Киреевского не были «навеяны» Языковым. Скорее наоборот. Еще в переписке с Языковым
1830-х годов П. В. Киреевский многократно высказывался против
Чаадаева, например, в письме от 17 июля 1833 г.: «Эта проклятая Чаадаевщина, которая в своем бессмысленном самопоклонении ругает-
117
Абашева Д. В. Н. М. ЯЗЫКОВ И НАРОДНО-ПОЭТИЧЕСКАЯ ТРАДИЦИЯ
ся над могилами отцов и силится истребить все великое откровение
воспоминаний, чтобы поставить на их место свою одноминутную
премудрость, которая только что доведена ad absurdum в сумасшедшей голове Ч., но отзывается по несчастию во многих, не чувствующих всей унизительности этой мысли, – так меня бесит, что мне часто кажется, как будто вся великая жизнь Петра родила больше злых,
нежели добрых плодов. Впрочем, я и сам чувствую, что болезненная
желчь негодования мутит во мне здоровый и спокойный взгляд беспристрастия, который только один может быть ясен. Это болезненное состояние духа уже давно теснит и давит, и кипа песен, тобою
присланная, была мне студеной рекой в душной пустыне. Я с каждым
часом чувствую живее, что отличительное, существенное свойство
варварства – беспамятность (курсив П. Киреевского. – Д. А.); что нет
ни высокого дела, ни стройного слова без живого чувства своего достоинства, что чувства собственного достоинства нет без национальной гордости, а национальной гордости нет без национальной памяти. Эти истины так глубоко и горячо протекли во все жилки моего
нравственного и физического существа, что в некоторые минуты доходят до фанатизма. Однако довольно об этом. Все это вещи, в которых мы с тобою согласимся и об которых писать нечего» [77, с. 43].
Это письмо важно для понимания мировоззренческих позиций
собирателей, для которых их фольклорные записи содержат «великое откровение воспоминаний», являются связующим звеном между поколениями, той традицией, которую необходимо сохранить
и передать «добромыслящим» потомкам.
Потеря национальной памяти для Киреевского и Языкова «унизительна», они ни в коем случае не против нововведений, они против беспамятности. Историческая память, сохранившаяся в песнях,
духовных стихах, сказках, способна возбудить в нации «живое
чувство своего достоинства», которого, по мнению собирателей,
недостает русским людям. Только национальная память способна
вызвать чувство национальной гордости, на котором и культивируется чувство своего достоинства. Утрата этого чувства в отдельной
личности приводит к разрушению и государства, и нации. Показательно, что именно песни так действовали и на самого П. В. Киреевского, что видно из образного сравнения их со «студеной рекой
в душной пустыне». Такое же понимание фольклора было свойственно и Языкову («мы с тобою согласимся»).
118
Глава 3. Языковы как фольклористы
Собирательская работа объединила единомышленников, имеющих взаимное влияние друг на друга.
А. Д. Соймонов отмечает «отрицательное воздействие славянофильских идей на деятельность Киреевского». По его мнению, «это
прослеживается с начала формирования славянофильства, когда
в 1838 г. Киреевский после нескольких лет работы подготовил к изданию первый выпуск песен (так называемые «Зеленые тетради»),
одной из причин отказа от этого издания, уже после того как оно
прошло цензуру, явилось воздействие на него Языковых, приложивших немало усилий, чтобы направить деятельность Киреевского
по иному руслу» [116, с. 280].
По мнению А. Д. Соймонова, Языков и Хомяков возлагали особые надежды в пропаганде православия на духовные стихи, воплотившие, как они считали, глубокую религиозность русского народа.
Собирая фольклор, Языковы изучали взгляды народа, его жизнь,
но не стремились что-либо (даже и православие) пропагандировать.
Киреевский и Языковы руководствовались идеями науки, а не пропаганды.
А. Д. Соймонов далее справедливо утверждает, что исторический принцип Киреевский положил в основу издания. Этот принцип
здесь и реализовывался [116, с. 283–292].
С утверждением об отрицательном воздействии Языковых
на мировоззрение и собирательскую и издательскую деятельность
П. В. Киреевского нельзя согласиться.
К 1846 году П. Киреевский уже устал оправдываться по поводу
неиздания песен: «В судьбе песен я оправдываться не буду; скажу
только, что в этом деле много остается и останется темного. Так,
например, разумеется, никому не покажется вероятным, что в эти
полгода, которые мы с тобою не видались, я ни разу не был дома
недели, и что между этими неделями всегда проходило около месяца... А между тем эти полгода также приложились ко многим другим полугодиям, на которые и оправдательные документы исчезли,
как от времени, так и от их бесполезности. Если даст Бог жизни
и силы, то я это дело свое все-таки кончу; а между тем, всякому
другому издателю песен буду рад, и непритворно, потому что это
источник неисчерпаемый, и другой черпатель мне никогда не помешает. Тем больше рад, если Якушкин и кн. Костров собрали множество песен; потому что они собрали для меня и по моему заказу. Эти
119
Абашева Д. В. Н. М. ЯЗЫКОВ И НАРОДНО-ПОЭТИЧЕСКАЯ ТРАДИЦИЯ
двое юношей, с которыми я очень желал, чтобы ты познакомился,
потому что они оба обещают быть полезными деятелями; особенно
кн. Костров, который мне очень понравился; а твое знакомство помогло бы им много» [77, с. 80–81]. Это письмо знаменательно тем,
что Петр Киреевский издание песен теперь (в 1846 году!) считает
только «своим делом», с одной стороны, а с другой – видит неисчерпаемость тех задач, которые он поставил перед собой первоначально: собрать и издать все. Понимает, что это во многом коллективный
труд, где надо радоваться любому издателю-помощнику.
Понимание народной поэзии в науке и литературе пушкинской
эпохи было принято Языковым так же, как и Киреевским. Однако
в своем понимании фольклора они шли не просто в ногу с современной им наукой и литературой, а в силу их образованности и доступа к западноевропейской науке – на шаг впереди.
Пробуждение интереса к фольклору в русской культуре 1-й половины XIX века обычно связывалось или со славянофилами (дореволюционная фольклористика), которые «первые обратили внимание на фольклор как исторический источник», или с декабристами
и А. С. Пушкиным, выразителем интересов декабристов [5, с. 133].
В связи с этим происходило постепенное «перетягивание» из лагеря славянофилов в демократическую идеологию фигур, внесших
особый вклад в собирательскую деятельность. К таким личностям
относится и П. Киреевский. Исходя из социального заказа 30–60-х
годов XX в., это было возможно в связи с тем, что в мировоззрении
и деятельности ученых, собирателей, поэтов этой эпохи проглядываются самые разные, порой почти противоречивые настроения и тенденции, отражающие неустойчивость и неотработанность самих
фольклористических теорий в ту эпоху. Та же самая ситуация сложилась вокруг Н. Языкова. Он, ближайший соратник П. Киреевского, друг А. С. Пушкина, был отнесен к реакционному лагерю.
В 70-е годы XX века признана была собирательская деятельность семьи Языковых как помощников Петра Киреевского. Версию о Языковых – помощниках П. В. Киреевского, высказал еще
В. И. Шенрок в конце ХIХ века в журнале «Вестник Европы» (1897,
№ 12): «Языков принимал участие в собирании песен для Киреевского: поручал записывать не только своим братьям, но и младшей
сестре Екатерине Михайловне, тогда еще девочке, наконец, управляющему Языковским имением Балдову...» [138, с. 605]. В дальней-
120
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]