Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Возвращение к смыслам. Старые и новые образы в культуре опыт глубинного прочтения
.pdf
155ЧАСТЬ 2. Христианство и хрестоматия
представляется, перекрестье интересов сказалось и в выборе общих
культурно-семантических инвариантов: Гете, Ламарк, эволюция (в ее
недарвиновской интерпретации), разработки Мандельштамом этих
инвариантов в тридцатые годы видны в его поэзии, в прозе и даже
в сценарии радиопередачи «Юность Гете». Тем интереснее сравнить
общие темы, чтобы путем наложения совпавшего у Кузина и Мандельштама резче обозначить ядро – инвариант – точки пересечения.
Перечислим вначале все те основные интенции, которые созрели
у Мандельштама в начале тридцатых годов, когда он развивает принципы акмеизма, пытаясь одновременно их синтезировать и соотнести с новой реальностью:
1) Введение в метод цели метода (феноменология);
2) Синтез обновленного метода с вне-методологическими построениями (или, говоря языком генетики, мутационными случайностями – не игра ли тех же «капризов» теория Л. Н. Гумилева о пассионарности?): идеологией государства, социальным заказом, поиском
общих точек с новой исторической общностью идеи философии
всеединства;
3) Снятие терминологического (на уровне языка), методологического (на уровне моделирования) разрыва между наукой и искусством идеи квантовой революции: принцип дополнительности Бо-
14
и принцип неопределенности Гейзенберга15, принцип неполноты
ра
Геделя16.
То, что все эти темы присутствовали в беседах Б. С. Кузина с О. Мандельштамом, последний засвидетельствовал в своей прозе «Путешествие в Армению», но на эти же темы думал и сам Б. Кузин, что легко
определяется по его работе «О принципах поля в биологии»17 и в его
14
Он формулируется так: «в процессе познания для воспроизведения целостности
объекта необходимо применять взаимоисключающие, «дополнительные» классы
понятий, каждый из которых применим в своих особых условиях».
15
Один из вариантов принципа неопределeнности можно сформулировать так: «Из-
мерение координаты частицы необходимо изменяет еe импульс, и наоборот».
16
Вторая теорема Гeделя о неполноте звучит так: «Логическая полнота (или неполно-
та) любой системы аксиом не может быть доказана в рамках этой системы. Для ее
доказательства или опровержения требуются дополнительные аксиомы (усиление
системы)».
17
Б. С. Кузин, «О принципах поля в биологии», в Вопросы философии, 5 (1992), с. 148-
164.
156 ВОЗВРАЩЕНИЕ К СМЫСЛАМ
письмах к дочери А. Г. Гурвича18. Итак, темы пересечения: «теория
эмбрионального поля»
19
(принципы № 1 и № 3) – и Гете (принципы
№ 2 и № 3) обозначены на коротком пространстве «Путешествия в
Армению» через фигуры Кузина, Гурвича, Гете, и обратно, в статье и
письмах Б. Кузина – в фигурах Гете, Гурвича, Мандельштама.
Б. Кузин формулирует необходимость целеполагания в науке (что
соответствует принципу № 1): «Отказ от понятия цели чрезвычайно
сужает поле деятельности биологии как науки, поскольку вне этой
категории жизненные явления вообще непостижимы…»
20
, применяя
те же понятия, что и акмеист Мандельштам.
И, чуть далее, продолжает: «Разработав теорию клеточного поля,
Гурвич надеялся с ее помощью исключить элемент телеологии из всей
концепции биологического поля… это ему не удалось. Динамически
преформированная морфа так и продолжает присутствовать при всяком… процессе, определяя его результат еще до всякого начала. Динамически преформированная морфа это – предшествующий образ,
идея, цель». Заметим и здесь удивительное совпадение с преформированными в статье О. Мандельштама «Слово и Культура» идеями
Потебни: «Стихотворение живо внутренним образом, тем звучащим
слепком формы, который предваряет написанное стихотворение. Ни
одного слова еще нет, а стихотворение уже звучит. Это звучит его внутренний образ»
21
.
«…Понятие цели не может быть принято нами в качестве орудия
познания, потому что оно иррационально…» – это слова Кузина, но
важно, что о том же одно из самых неясных стихотворений О. Мандельштама (из «Восьмистиший» под № 7): «И Шуберт на воде, и Моцарт в птичьем гаме // И Гете, свищущий на вьющейся тропе…» – причем здесь и Гете обретает свой смысл (и поэт, и естествоиспытатель).
По свидетельству Н. Я. Мандельштам: «В “восьмистишиях” он
(О. Мандельштам. – А. З.) говорил, что это стихи о познании, но
дальше не углублялся…»22
18
Там же, с. 164-189.
19
См. О. Мандельштам, «Путешествие в Армению», в Собрание сочинений. Т. 2, с. 153.
20
Б. С. Кузин, «О принципах поля в биологии», в Вопросы философии, 1992, № 5 (160).
21
См. об этом подробнее: И. Паперно, «О природе поэтического слове», в Литера-
турное обозрение, 1991, № 1.
22
О. Мандельштам, «Комментарии к стихам 1930–1937 годах», в Стихотворения, М.,
1992, с. 435.
157ЧАСТЬ 2. Христианство и хрестоматия
Следовательно, образ Гете, понятия «цель познания» и «орудия
познания» действительно включались Мандельштамом в акмеистический извод. Важно также, что все три принципа можно объединить
23
в едином порыве «синтеза»/соборности
(причем формулирует их
Кузин после разговоров с Мандельштамом): «жизнь не будет постигнута достаточно полно вне категории красоты, как не будет она понята вне категории цели… – [у Мандельштама этой мысли соответствует категория порыва. – А. З.].
Но отсюда с необходимостью вытекает, что автор действительно
универсальной биологической теории должен глубоко понимать искусство… Снова перед нами требования совмещения в одном лице
глубоко противоположных свойств…»
24
[категория всеполноты, «плеромы» в философии всеединства, категория «целокупности» у Мандельштама, «догматы абсолютно прекрасного искусства» у Н. Гумилева]. Мысль Кузина напоминает и понятие «синтетического поэта
современности» из статьи Мандельштама «Слово и культура», которая представляла «скрытый» манифест акмеизма (вместо ненапечатанного тогда же реального манифеста «Утро акмеизма»): в таком
«синтетическом поэте» «…поют идеи, научные системы25, государственные теории так же точно, как в его предшественниках пели соловьи и розы»
26
.
Не менее важен для синтетического (акмеистического) пути познания (вспомним, что гносеология по Канту акмеистов не устраивала) критерий тождества создаваемой модели и ее воплощения в
жизни.
Что лежит между жизнью как длительностью (один из источников
акмеистического извода, повлиявший на инвариант длительностиодновременности – «творческая эволюция» Бергсона
23
«№ 5 и 7 – о соборности сознания» (комментарии Н. Я. Мандельштам к восьмисти-
шиям), в Жизнь и творчество Мандельштама, Воронеж, 1990, с. 238, 239.
24
Б. С. Кузин. «О принципах поля в биологии», в Вопросы философии, 1992, № 5
(163).
25
Образ ученого налагается на образ поэта – это именно путь, предложенный Гумиле-
вым, с небольшой пространственной поправкой – сополагается поэту.
26
О. Мандельштам, Слово и культура, М., 1987, с. 43.
27
В последние годы о влиянии философии Анри Бергсона на культуру Серебряного
века и, конкретнее, на выработку поэтики О. Мандельштама написано достаточно
много. См. например: Пак Сун Юн (Южная Корея), Время – длительность – па-
27
) и длящимся
158 ВОЗВРАЩЕНИЕ К СМЫСЛАМ
в жизни субъектом. Как мы уже отмечали – автопортрет28. Косвенное
свидетельств о том, что Мандельштам и Кузин могли иметь предметом общения эту же тему: тему автопортрета, становятся строки из
письма Кузина: «Ведь сам же я пришел выводу, что каждый делает в
своей жизни единственное дело, создает свои автопортрет. (А. Гурвич
29
употребляет, пожалуй, более удачный термин Lebensbild)»
. В другом
письме Кузин как бы уточняет: «С Вашего позволения я не тороплюсь возвращать Вам прозу О. Мандельштама («Путешествие в Армению». – А. З.). Каким-то чудесным образом у меня одновременно
(одно из условий проверки неслучайности пересечений. – А. З.) оказалась в руках эта книга, рукописи А. Г. и вышедшая в этом году у нас
30
книга Носика о Швейцере… Вез это теснейше связано внутренне»
.
Таким образом, в одном семантическом узле с «теснейшей внутренней связью» оказываются завязаны «Путешествие в Армению»
О. Мандельштама с указаниями на Б. Кузина и идею поля А. Гурвича, тексты самого Б. Кузина, тексты А. Гурвича, предлагающие идею
поля и книга о А. Швейцере – иллюстрация о том, как идея формирует портрет, точнее, как человек приняв идею, формирует свой портрет (= автопортрет, Lebensbild) и в качестве такового существует –
длится.
Важно и другой – А. Швейцер, если вынести за скобки религиозный коэффициент, попадает в один ряд с Григорием Сковородой и
Франциском Ассизским (об этом ряде смотрите в предыдущей главе).
В этот же ряд, то есть людей, воплотившие свой Lebensbild, становится
мять в творчестве О. Мандельштама (К рецепции философии А. Бергсона в России),
http://www.intelros.ru/2007/07/06/pak_sun_jun_juzhnaja_koreja_vremja__dlitelnost__
pamjatv_tvorchestve_o_mandelshtama_k_recepcii_filosofii_a_bergsona_v_rossii.html.
Тот же автор, «Под знаком А. Бергсона», в диссертации Органическая поэтика
Осипа Мандельштама, гл. 2. А. С. Демина, Поэтическая философия творчества
О. Э. Мандельштама, автореферат диссертации, http://www.unn.ru/pages/disser/99.
pdf. Константин Кулаков, Влияние философии Анри Бергсона на русских религиозных
мыслителей конца XIX – начала ХХ века, http://www.bogoslov.ru/text/409268.html.
Н. Л. Быстров, Об Онтологическом статусе слова в поэзии Мандельштама, http://
www.philology.ru/literature2/bystrov-04.htm
28
См. мою работу «Осип Мандельштам. Поэт и государство» (рукопись) и, на уровне
текстуального анализа: В. Н. Топоров, «О “психофизиологическом” компоненте
поэзии Мандельштама», в Миф. Ритуал. Символ. Образ, М., 1995.
29
Б. С. Кузин, Вопросы философии, 5 (1992), с. 167-168.
30
Там же, с. 173.
159ЧАСТЬ 2. Христианство и хрестоматия
и один из участников первого Цеха Поэтов – Е. Кузмина-Караваева,
будущая монахиня и мученица мать Мария.
Возвращаясь к теории Гумилева-Мандельштама о первичности
духовного образа стихотворения, приведем отрывок из воспоминаний м. Марии, опубликованный ею под псевдонимом Ю. Данилов:
«…Гумилев убеждал молодого художника рисовать ковры… – все,
имеющее цвет, форму, неизменное, вещи. Вопрос не в творчестве новых вещей, а в комбинация уже сотворенного. Будто ясным ему было,
что все элементы, которые можно комбинировать, уже созданы и не
стоит тратить силы на поиски новых – это неосуществимо – найти
новое. Хорошо то, что уже устоялось, что будет красочной деталью
31
целого»
.
31
Ю. Данилов, «Последние римляне», в Воля России, Прага, 1924, № 18-19.
В. В. НАБОКОВ
ТЕЛЕОЛОГИЯ НАБОКОВА:
РИГЛАШЕНИЕ НА КАЗНЬ» –
«П
СТРУКТУРА, ГЕРОИ, ПОДТЕКСТЫ
Представим пустую комнату. Ее можно наполнить воспоминаниями, тенями прошлого, снами. Герой, возможно, только что вышел из
нее. Вероятно также, что он еще ни разу не появлялся в данном помещении. Именно этот промежуток времени или, точнее, отсутствие
времени – то Ничто, в котором сотворяет свой мир В. Набоков. Его
герои существуют как бы в зазоре между реальностью и вымыслом –
в своеобразной онтологической щели.
Всевышний – главный «соперник» писателя, и Набоков с аскетическим неистовством конструирует собственную Вселенную, в
которой все герои находятся на положении крепостных, а законы их
жизни сочиняются, исполняются и контролируются одним и тем же
лицом – самим автором. Но набоковский зазор (уже не жизнь – еще
не смерть) более всего напоминает платоновскую пещеру; а тот мир,
которого взыскуют его герои – подобно тени мелькает на сумрачных
стенах. Сон, солнечный луч, трепещущие веки (крылья бабочки) и
1
Роман вызвал широкую волну критики и различных интерпретаций (Г. Федотов,
П. Бицилли, В. Варшавский, Г. Иванов, В. Ходасевич, Г. Струве, В. Яновский,
А. Долинин, Вик. Ерофеев, Б. Бойд и другие). Писался в период работы над другим
произведением Набокова «Дар».
Изучая биографию Чернышевского, писатель обнаружил идею В. А. Жуковского:
совершать смертную казнь «под звуки сладостной духовной музыки и желательно за
закрытой дверью», которая, возможно, и стала толчком для нового замысла (Б. Носик, Мир и дар Владимира Набокова, М., 1995).
1
160
161ЧАСТЬ 2. Христианство и хрестоматия
ветви: их игра, сплетение и разбегание – материал, из которого ткется ткань набоковской прозы. Не люди – но фантомы, не тела – но
одежды эйдосов, бытующих в своей непорочной красоте за пределами пещеры-действительности: «идеальным вариантом была бы совершенно звуконепроницаемая квартира в Нью-Йорке на последнем
2
этаже»
. Эйдосы России, любви, красоты, творчества: Зембля, Лолита, ночная бабочка в камере Цинцинната, – словно тела бесплотных
ангелов, обретают вес, имя, объем в словах писателя.
Цинциннат Ц. – если озвучить инициалы: Це-Це – словно однои-
менная муха с обратной функцией – вызволяет из мира сновидений.
Роман называется «Приглашение на казнь», но повествует о бегстве главного героя – Цинцинната Ц. – из пещеры-бытия. Вот канва
его судьбы: родился от случайного отца, мать встретил лишь в тюремной камере, ожидая приговор, с детства отличался от всех сограждан, бывших друг для друга абсолютно прозрачными, упорной
непрозрачностью, в 15 лет начал работать в игрушечной мастерской,
по подозрению в инаковости был подвергнут испытаниям и отправлен воспитателем в детский сад в возрасте 22 лет («иду красивый 22летний», – писал тезка Набокова о себе), влюбился и «тогда же женился на Марфиньке»3, женушка стала изменять ему с регулярностью
авиарейсов, родила от двух разных отцов (оба – не Цинциннат Ц.)
дефективных сына и дочку, которые были отправлены в детсад к родному отцу, нянчившему всех неудачных отпрысков города, в 30 лет,
отчаявшись и не видя выхода из череды измен любимой супруги и
всеобщей пошлой инаковости, перестал соблюдать непрозрачность,
был схвачен и осужден за «гносеологическую гнусность» и нежелание раскаяться в ней, и помещен в одиночную камеру городской
крепости-тюрьмы (единственный заключенный).
2
См. интервью журналу Плейбой.
3
Марфинька – жена Цинцинната Ц., воплощенный лубок, трогательная неосознан-
ная циничность: «влажные губы… ноги в белых чулках и бархатных туфельках… розовые поцелуи со вкусом лесной земляники». Однако Марфинька «в первый же год
брака стала… изменять; с кем попало и где попало… когда Цинциннат Ц. приходил
домой, она, с какой-то сытой улыбочкой прижимая к шее пухлый подбородок, как
бы журя себя, глядя исподлобья честными карими глазами, говорила низким голубиным голоском: “А Марфинька нынче опять это делала… Я же… добренькая: это
такая маленькая вещь, а мужчине такое облегчение”».
Итог своей трагичной любви подводит сам Цинциннат Ц. в письме Марфиньке
из тюрьмы: «пойми, что меня убивают, что мы окружены куклами, и что ты кукла
сама».
162 ВОЗВРАЩЕНИЕ К СМЫСЛАМ
Закон в городе требовал, чтобы палач становился другом приговоренному, и только в этом случае давалось добро на казнь.
Под видом заключенного в соседней камере поселился некто
м-сье Пьер4, в будущем – Петр Петрович, приятель Цинцинната Ц.
и, по совместительству, палач.
Действие романа разворачивается в трех пространствах:
1. В пространстве тюрьмы (зазор между «реальностью» и «нере-
альностью»);
2. В пространстве воспоминаний («нереальностью» для Цинцин-
ната Ц., поскольку в них он уже не вернется);
3. В пространстве снов и записей Цинцинната Ц. («реальностью»
для Цинцинната Ц., то есть того, что будет после «казни-смерти»).
Каждому из вышеозначенных пространств соответствует определенное грамматическое время, в каждом из хронотопов (пространстввремен) Цинцинната Ц. окружают иные по степени вещественности
герои и декорации.
В прошлом – реальны и Цинциннат Ц., и его окружение: люди,
дома, деревья и так далее.
В настоящем (то есть в тюрьме) реально лишь окружение, поскольку мир настоящего есть мир теней, и само окружение – тени. Цинциннат Ц. – игрушка, и попадает он по роду занятий (сочинительство) в ряд тех «мягких кукол для школьниц» – игрушек-писателей,
которые делал в юности, работая в мастерской: Пушкин, Гоголь, Достоевский, Толстой.
Им забавляется директор тюрьмы Родриг Иванович, «толстозадый, с прорехой, из которой торчит клок серой ваты», обманывая
его собственноручно, на брудершафт с м-сье Пьером вырытым под-
4
М-сье Пьер (Петр Петрович) – «толстенький, полосатенький арестантик» с «тон-
ким горловым голосом», сосед Цинцинната Ц. по камере, затем – палач. Воплощение человеческой пошлости. В нем есть что-то от Ноздрева (сцена игры в шахматы в камере Цинцинната Ц.), он обладает отменным физическим здоровьем: стоя
вниз головой на руках на столе, он зубами поднимает стул за спинку, хвастается, что
бесподобен в контактах с женщинами и любит заниматься этим среди зеркал (впоследствии оказывается, что это, как и все остальное в мсье Пьере – ложь: он, легко
добившись близости с зашедшей к соседу-арестанту жeнушкой, оказывается импотентом). От него исходит «свойственное ему зловоние» (фамильный запах пота),
его лицо лоснится «как… восковое яблоко» (яблоко – символ искушения Адама –
та самая «гносеологическая гнусность», за которую обвинен Цинциннат Ц.). Свой
топор он хранит в футляре для большого музыкального инструмента, тем самым
пародируя саму гуманную сущность искусства.
163ЧАСТЬ 2. Христианство и хрестоматия
ложным подкопом в соседнюю же камеру к м-сье; им играется дочь
директора – Эммочка, эмбрион Лолиты, соблазнив лжебегством, завершенным с ее же помощью в квартире отца, в общем: «все выворачивается наизнанку. “Реальность” воспринимается как “бред”, а
“бред” как “действительность”» (П. М. Бицилли).
В будущем – том, что начинается после казни, – реален лишь
Цинциннат Ц., а город, и зрители казни, и сам палач, словно картонные фигурки, распадаются, распыляются, исчезают. Цинцинната Ц.
встает в полный рост и идет мимо исчезающего мира к «существам,
подобным себе» («лейбницевским монадам» по П. М. Бицилли). Таким образом, роман завершается смертью, ставшей рождением.
Перед нами завершенная теологическая система. Настоящее есть
лишь фикция, будущее – среда обитания эйдосов, путь в будущее
лежит через смерть и творчество. «Гносеологическая гнусность», та,
что стала причиной изгнания Адама из рая – желание познать – становится основой творчества, родовым пятном писательства, то есть
способом в рай же вернуться, победить смерть.
Вся жизнь Цинцинната Ц. – истончение, исчезновение в настоящем, соматический кенозис. Он способен снять с себя части тела,
даже костяк – он уже в настоящем учится быть чистым эйдосом.
Цинциннат Ц. пробует среду на сопротивляемость – в детстве ходит по воздуху, яко по суху, в зрелые годы складывает из непослушных
слов (он косноязычен как Моисей) свидетельство о своей вещественности. И по мере своего убывания он становится все реальней, а персонажи из его окружения: Родя (Родион – тюремщик с «васильковыми глазами и… чудной рыжей бородой», оказавшейся приклеенной),
Рома (Роман Виссарионович – адвокат со сталинским отчеством и
таким же представлением о правосудии) – здесь Набоков расщепляет известное имя Родиона Романовича (Раскольникова) буквально:
возникает игровой дуэт «тюремщик-адвокат», напоминающий комическую гоголевскую пару «Бобчинскй–Добчинский»; П., «сумасшедший, ловящий рыбу в несуществующей реке», любимая женушка и ее
дебильные дети, и все ее семейство, и крепость, и город, – обретают
черты тряпичных декораций. Цинциннат Ц. из куклы превращается
в человека, люди вокруг – превращаются в куклы.
Мир романа соткан из литературных аллюзий и цитат. Вот лишь
два маленьких примера. Река Стропь, протекающая по городу – анаграмма реки Сороть, на берегу которой покоится имение Пушкиных – Михайловское. Одна из букв – О – заменена на П – возникает
164 ВОЗВРАЩЕНИЕ К СМЫСЛАМ
знакомая оппозиция: О (Онегин) – П (Печорин). В тоже время П –
Пушкин, и не случайно Цинциннат Ц. ассоциирует себя с одним из
пушкинских героев (поэтом): «как у Пушкина поэтический дуэлянт».
Так возникает тема ссылки и смерти поэта.
Вот вторая изящная шкатулка: Цинциннат Ц. читает в камере книгу
модного современного писателя Quercus (лат. – Дуб). Латинское имя и
описание структуры романа, явно модернистски изощренного, подталкивает к мысли об «Улиссе» Джойса, простая корневая игра Дуб – Ду-
блинцы (другая книга Джойса), завершает ее. Так Набоков пародирует
возможные поиски предтеч его стиля. От Кафки он вовсе открещивается, хотя Йозеф К. и Цинциннат Ц. – морфологические и сюжетные
братья-близнецы. Но часто Набоков конструирует подтекст из чистого
озорства. Так детишки передразнивают взрослых. Роман перенасыщен
литературными тенями, но роль этого литературного Элизиума несколько странна: не для прояснения или затемнения смысла, но для заполнения пустого пространства. Так только что купленный гулкий дом
начинает оживать, когда в него вносят прежние вещи хозяина. Цинциннат Ц. в призрачном мире действительности нечем заслониться от торжествующей прозрачности. И Набоков заслоняет своего «бедненького»
коллегу-героя литературой. Что любопытно, многим позже Жан Бодрийяр станет использовать термины «прозрачность-непрозрачность»
для характеристик различных социальных структур и систем. Что еще
любопытней, сам Набоков качество своего героя перенесет затем на все
окружающие вещи – Transporent Things («Прозрачные предметы») – так
будет называться предпоследний роман писателя.
5
Цинциннат Ц., кроме всего прочего, – полусирота
5
Отец героя неизвестен, Цецилия Ц. – мать Цинцинната Ц. Св. Цецилия (перево-
дится с латинского как слепая) – одна из самых почитаемых католических святых.
Известна она и в православном мире как св. Кекилия (мотив чистоты души, связанный с этой святой смотрите в стихотворении Н. С. Гумилева «Рай» (одного из
почитаемых Набоков поэтов).
Образ Цецилии Ц. вносит определенные дополнения в художественную систему
романа.
Сам Цинциннат Ц. впервые общается со своей матерью в тюремной камере – она
приходит навестить сына перед казнью. Поскольку она акушерка, в руках у нее чемоданчик с медицинскими инструментами для приема родов. Таким образом, одна
из постоянных тем Набокова – рождение духа через смерть плоти – в очередной раз
варьируется в сцене свидания.
Цецилия бросает родного сына (ненормального), чтобы принимать роды чужих
детей (нормальных), но перед смертью сына возвращается к нему. До этого Цин-
, что ставит
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]