Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Возвращение к смыслам. Старые и новые образы в культуре опыт глубинного прочтения
.pdf
215ЧАСТЬ 3. Религиозные смыслы в современном искусстве
всех уровнях бытия: 1) как прием; 2) как знак; 3) как символ; 4) как
форма познания мира; 5) как сам мир. Но в пределе, вобрав в себя все
составляющие, боль обретает иной статус.
Боль – метонимия Христа, выражение Его крестного пути. Но радость спасения – Воскресение Христово – отсутствует. Перед нами
Страстная неделя, не завершающаяся Пасхой.
Поэзия Стуса – самая глубокая антология боли в ХХ веке. Если, к
примеру, для Валери боль есть реакция на сам факт существования, а
господин Тэст – символ этой боли, если для Целана боль есть память
о боли, то для Стуса само существование и есть боль: «О, боли, боли,
боли, – боль моя!» Боль в четвертой степени – клетка боли, в которой
бьется и кричит наш мир.
Жертва масками во имя лика
Коли людину бiль онемував,
дав бог менi сказати, як я мучусь.
«Торквато Тассо»
Гете
Итак, антология боли, антология страданий. Жизнь – «высокая
беда…», которую «хоть и ох как тяжко нести, но еще тяжелей – оставить». Боль – единственная здоровая реакция на неправедный мир,
в котором искажено все: от первооснов до самых утонченных производных, где даже наивысшие ценности – отечество и народ – извращены. И Отечество – «держава полусолнца, полутьмы», которая «в
чад и тленье ввинчена», и народ – «разъятый ликами воров, // шлюх,
пьяниц, блудников – всех земляков // с дрожащими и мокрыми губами…» мало напоминают картину великой нации. И спасения нет. Есть
честное признание факта поражения. Не личного, а бытийственного.
Но именно отсюда, из царства боли, и начинается путь души: «путь
грешного до рая» (так называется одно из ранних стихотворений Стуса). Мир есть путь, боль – поводырь, субстанционированная Беатриче, поэтому в этом мире боль также не является самоценной: «я не
люблю блуда чистого страдания и его декора», «никто не властен переступать нашего индивидуального Храма боли и советовать, как следует страдать». Как и слова: «…отдельные слова, строчки – это лишь
2
2
Перевод В. Стуса. См.: В. Стус, Собрание сочинений в 4 томах. Т. 2, кн. 6, Львiв, 1995,
с. 232.
216 ВОЗВРАЩЕНИЕ К СМЫСЛАМ
строительный материал для целого», боль – материал для построения
«индивидуального Храма боли». Не Стуса заточили в тюрьму – он заточил себя сам. «Вся литература – это повествование о трагедии. Трагедии жизни, которую литература учит не ощущать как трагедию».
Следовательно, у литературы есть учительская функция. Высокая
дидактика трагедии приводит к преодолению предмета трагедии. Не
забудем, что и в древнегреческой трагедии герой побеждает смерть
3
Таким образом, архаичный мир в поэзии Стуса проходит сквозь очистительный огонь Боли (отсюда и «стих мой вырвался из титла», и
частые образы огня, печи: переплавки души и тела).
Огонь Боли сжигает все закостеневшее. На этих углях вспыхивает
новое пламя, переплавляющее человека толпы в индивидуума. Затем
Боль сгорания, перегорания, воскресения из пепла делает индивидуума Личностью. Личность – тот, кто служит существующему вне
его «индивидуального космоса» предназначению: языку, культуре,
народу, свободе. Но любые служения – уже порабощение. Так возникает возможность двигаться вперед, пытаясь все время опередить
собственное рабство. Энергию придает вечное столкновение Свободы и Долга. Стус – бунтарь и Стус – член различных правозащитных
групп, Стус – волк – одиночка и Стус – Отец и Муж в самом высоком смысле, Стус – новатор и Стус – кропотливый библиотекарь,
собирающий на своем «корабле современности» все доступные ему
артефакты культуры. Такого количества масок хватило бы на целый
поэтический театр. Но сцена требует «гибели всерьез» – и Стус умирает, подчиняясь долгу Жертвы. Жертва во имя ближних есть спасение, есть блаженство. Но реальность такова, что плоды Высокой
Жертвы могут оказаться невостребованными или, что еще страшнее,
превратиться в ходячую монету в политических играх. Это не может
отменить личного спасения положившего свой живот за други своя,
но это может отменить спасение тех, во имя которых Жертва приносилась.
.
Идеология и культура
Завлекающая поэзия фобий, перечень боли и распада, вековая
кладка речевых блоков, блуждание вырывающихся из кукольной
3
Смотрите об этом в книге современного сербского философа Жарко Видовича
«Трагедия и Литургия», в Современная драматургия, 1–3 (1998). Перевод и комментарии мои. – А. З.
217ЧАСТЬ 3. Религиозные смыслы в современном искусстве
скорлупы слов, которые уже могут обходиться без привычной одежки, – в небо берут только сущности.
Все замешано на крови и благодатном украинском черноземе.
Дом выстроен и заставлен – но все предметы оторваны от реальных
прообразов и возвышены до своих первосущностей.
Вещный мир уступает место миру бесплотному, и поэтому его
плоть одухотворяется. Так возникает Великая поэзия и Великая судьба. И то и другое повторить нельзя. Но понять можно. Если, конечно, видеть в Стусе одного из сложнейших европейских поэтов, а не
правозащитника. Украинская культура может войти в отстроенный
дом и начать его обживать, но, боюсь, она предпочитает роли новосела роль плакальщицы: орошать слезами фундамент разрушенного
здания духовно легче и выигрышней, чем обустраивать в поте лица
своего новые места.
Многие соратники Стуса (например, Левко Лукьяненко) утверждают, что русская культура была оккупационной. Культура не бывает
оккупационной, ибо язык культуры направлен на понимание. На захват направлен язык идеологии. Благодаря языку культуры происходит ровно обратное – освобождение от захваченности слишком земным (государственной независимостью, экономикой, идеологией и
т. п.). Трагедия и слепота самостийников (Стус – продукт имперской
культуры, ибо само по себе слово «империя» не несет отрицательного
смысла: Киплинг и Достоевский, Кафка и Байрон – дети империй)
состоит в том, что великую имперскую культуру они (осознанно или
нет) спутали с великой имперской идеологией. Но культура империи
не была русской или украинской, или узбекской, как древнеримская
культура не была иллирийской или культурой городка Томы, как греческая культура осталась для всего мира не культурой спартанской
или афинской (мы даже говорим: не древние спартанцы или древние
афиняне, но – древние греки), но античной греческой.
Нелепо менять прошлое во имя будущего. Кровавые страницы
истории нельзя очистить Comet’ом – их можно переписать, но кровь
выступит вновь. Стус – поэт великой империи и великая жертва этой
же империи. Не уверен, что ему легче было бы жить в стране победившей моноидеи («мои обиженности – глобальные, а не какие-то
узковременные, режимные и так далее»), даже если эта идея – независимость Украины, поскольку имперское богатство для культуры
плодотворней, чем бесконечная спекуляция вокруг страшного прошлого и светлого будущего. Бесконечная борьба с внешним врагом
218 ВОЗВРАЩЕНИЕ К СМЫСЛАМ
духовно ослабляет человека. Укрепляет дух внутренняя борьба с самим собой. Оттого, что империя рухнула, культура автоматически не
превращается в пятнадцать новых культур – разбившись, целое становится пятнадцатью осколками.
Империя и право на первородство
Для имперской и украинской идеальным можно было бы признать вариант взаимоотношений древнегреческой и древнеримской
культур: одна еще только умирает, но на ее обломках уже возникла
иная, выражаясь новорусским – конкурентоспособная.
Возможно, в украинском истеблишменте, говоря на все том же
диалекте, правы те, кто утверждает об исторической враждебности
России, но тогда следует быть последовательным и признать историческую враждебность Киевской Руси нынешней украинской идеи и
современной Украине. Россия, во всяком случае (удачно или нет –
вопрос уже внутрироссийский), взяла на себя миссию быть наследницей империи, а следовательно, приняла в том числе ответственность за идеологии Киевской и Московской Руси – представлять
православное государство, чего нельзя сказать о нынешней Украине. Стоит лишь вспомнить о том, что многие самостийники в лучшем случае являются униатами, а в худшем, не имея не только опыта
воцерковления, но и каких-либо ясных представлений о церковной
жизни, – поддерживают канонически нелегитимную (то есть незаконную, непризнанную в христианском мире), то есть попросту несуществующую, так называемую Православную церковь Киевского
патриархата. Уже одним этим самостийники изначально противопоставлены Древнему Киеву, и тем самым взятый ими отсчет украинской государственности также нелегитимен. Что мешает им, к
примеру, вести отсчет от возникновения института папства или написания американской конституции. Во всяком случае, у признающих
Ватикан в качестве центра христианской церкви на это больше прав,
чем на то, чтобы представлять православную Русь, с Ватиканом, как
известно, соперничавшую.
Переход от бесконечного спора со старшим братом к созиданию
действительно самостийной культуры возможен лишь в том случае,
когда появятся носители украинской культуры, очищенной от русской составляющей, или те, кто способен воспринимать ее (без внутренних колик) как одну из питательных культур Европы. Но для это-
219ЧАСТЬ 3. Религиозные смыслы в современном искусстве
го как минимум следует осваивать европейскую культуру без все того
же, но с обратным знаком, комплекса неполноценности. Как русская
культура не враждебна украинской, так же и европейская (или американская) не являются панацеей от всех бед бескультурья. Шевченко
писал на руссифицированном украинском, учился у русских поэтов
и художников, что не мешает ему быть символом Украины. Хотелось
бы, чтобы символом новой Украины, наконец обретшей не мифологическую, но реальную самостоятельность, стал иной поэт, выросший в лоне европейской культуры, но, безусловно, вкусивший от животворящего древа русской. В противном случае вместо имперского
рабьего языка поэт, а вслед за ним и весь народ, заговорит на рабском
демократическом и самостийном. Ибо ненависть производит только
рабов. Рабов ненависти.
«ЧЕТВЕРИЧНАЯ»
ОСНОВА СТУСОВСКОГО ОНТОЛОГИЗМА
Природа поэзии носит характер онтологический, но сами по себе
бытийственные категории в поэтическом тексте не возникают, они
должны быть востребованы и развернуты интенциональным усилием
автора, и структурой поэтического высказывания, также напрямую
связанной с авторскими установками на взаимоотношения с языком − инструментом/соработником/Богом. Таким образом, онтологическое в поэтическом тексте лишь потенциально возможно, и сам
по себе язык (вне авторской онтологии – осознанной или нет, вопрос
отдельный) не открывает свои онтологические основания в поэтическом тексте. В этом смысле Стус ближе к пониманию бытия, чем
Бродский, в своей философии языка автора из процесса освоения,
описания и раскрытия онтологических структур исключающий.
Поэтому вопрос об онтологии Стуса есть вопрос не только о темах
его стихотворений – очевидно соотносимых с теми, которые традиционно включены в философский поэтический дискурс и часто могут
быть условно названы «поэтической метафизикой» автора, не только
о высказанных, пусть даже в неявной символической/метафорической форме мыслях, но и в определенных константах поэтического
языка, связанных с типом мышления автора1.
Исследователь творчества Васыля Стуса Д. Стус, пытаясь вычленить определенные константы/категории поэтической онтологии
1
См. прим. 114 в наст. издании.
220
221ЧАСТЬ 3. Религиозные смыслы в современном искусстве
Стуса, указывает на стихотворение: Стелили білі обруси, // і сновигали
в безгомінні // три хлопці, три душі, три тіні, // усі сподобані краси. //
І даленів брунатний світ, // і морок даленів луною – // і радісною походою
// благословляв на труд і піт // нас Пан-Господь. А ми були // у затінку
такої туги, // з котрою не зазнати вдруге // ні радості, ані хули. // Мій
краю, матере моя, // мене ти вийми із неволі // або сподоб своєї долі // під
басаманню нагая. // Премудра бавиться змія, // світ тихо добирає барви,
// а смерть свої лаштує мари, //о доле-доленько моя!»
Анализируя текст, Д. Стус указывает на «внутреннюю триадность,
которая спрятана в других произведениях этого периода. Поэтические тексты «Палимпсестов» осуществляются в замкнутом в квадрате
пространстве, на что обратил внимание М. Павлишин в статье «Ква-
2
дратура круга: пролегомены к оценке Василя Стуса»
.
Д. Стус исходит из того, что мышление В. Стуса триадично,
следовательно, в структуре поэтического языка автора проявятся
именно «триадные» формулировки. При этом исследователь выделяет три типа триад: «антропософическую», гегельянскую и христианскую3.
И действительно, стихотворение начинается с «трех хлопцев, трех
душ, трех теней». Но далее, пытаясь доказать именно триадическую
структуру мысли в данном стихотворении, Д. Стус вычленяет «триады»
там, где они находятся в скрытой форме, вводя понятие «внутренней
структуры триады»4. Здесь таится опасность находить триады там, где
их нет вовсе, но где они всего лишь могут предполагаться как «внутренние структуры» триады, то есть, по сути, в любых поэтических
2
М. Павлишин, «Квадратура круга: пролегомени до оцінки Василя Стуса», в Диво-
слово, № 1 (1994), с. 15-21.
3
См: «Особенно ярко видно схему создания поэтом внутреннего мира. Метафизика
создания “палимпсестов” в основном строится на основании внутренних связей
триады − антропософичной “Люцифер + Ариан = Антихрист”, гегелевской “тезис
+ антитезис = синтез” или христианской “Бог-Отец − Бог-Сын − Дух Святой”.
Это, естественно, потребует досконального исследования, но триадность мира Васыля Стуса кажется нам более близкой к первым двум типам». В. Стус, Собрание
сочинений в 4 томах (6 книгах). Т. 3, кн. 2, Львiв, 1999, с. 414.
4
«В первом предложении триадность подчеркнута в самом начале произведения –
“три хлопца”. Далее в тексте автор раскрывает внутреннюю структуру триады:
“хлопцы = души + тени”, “мир + морок = Пан-Господь”, “тоска + радость = кабала (которая лишь в одном варианте заменена на слово ‘хула’)”, “край + неволя =
доля”, “змея (мудрость) + мир = смерть” (что в символике поэта, как и во многих
известных символических системах, равносильно Воскресению)». Там же, с. 414.
222 ВОЗВРАЩЕНИЕ К СМЫСЛАМ
метафорах или образах, латентно содержащих указание на триадичность/трилогийность/троичность.
Достаточно взглянуть на концовку стихотворения: Премудра ба-
виться змія, // світ тихо добирає барви, // а смерть свої лаштує мари, //
о доле-доленько моя!, чтобы увидеть совсем другую структуру: «змея»
(змія) – «свет/мир» (світ) – «смерть» – «доля-доленька» (доледоленько).
Перед нами четверичная структура мира в духе М. Хайдеггера.
Подобная «четверица» в творчестве Стуса оформлена так: небо и
земля, смертное и божественное. Или, уточняя: небо как мир метафизической устремленности/земля как почва, крестьянство, труд,
смертное как народ Украины, толпа/божественное как Украинафантом, как эйдос идеального государства, дыхание Бога. И структура этого стихотворения вполне вписывается в ту же схему: «змея» //
земное – «свет/мир» // небесное – «смерть» // смертное – «долядоленька» // божественное. Именно столкновение/разрыв между
этими частями четверичной структуры и создает часто напряжение
5
внутри поэтической структуры речи Стуса
. Мы уже отмечали, что
Стус – экзистенциален в своих интенциях, но проживание жизни он
осуществляет не внутри персоналистических установок личностного
бытия, но в мире онтологических понятий, которые как раз и описывает М. Хайдеггер в своей философии языка.
Именно недооценка онтологических структур в поэтике Стуса
приводит исследователей к ошибочному выводу об экзистенциализме Стуса или трилогийном синтетическом способе мышления. Так,
М. Коцюбинская («Во многих изначальных моментах Стусу близка философия экзистенциализма, прежде всего идея «трагического
стоицизма…»6), а вслед за ней и Ю. Бердик («Лирический герой – эк-
5
См.: «Сотрясая, этот разрыв не дает распасться противонаправленным силам, но при-
водит их к мере и границе в едином очертании (Umriss)... Разрыв – это единое сцепление росчерка (Aufriss) и основополагающего наброска (Grundriss), прориси и очертания
(Durch-und-Umriss)». Как можно видеть, понятие разрыва теряет негативный оттенок,
который свойствен русскому языку, так как разрыв для Хайдеггера – это то, что всегда
между действующих сил, он место, где они соприкасаются друг с другом, проникаются, достигая равновесия в совокупном действии сил мира и земли, просветленного и
затемненного, меры и безмерности, открытости и закрытости, явленности и неявленности» («Erectio, Геология языка и философствование М. Хайдеггера», в В. А. Подорога, Философия Мартина Хайдеггера и современность, М., 1991, с. 103).
6
Михайлина Коцюбинська, Страсті по Вітчизни. Стус Василь, Київ: Дорога болю,
1990, с. 210.
223ЧАСТЬ 3. Религиозные смыслы в современном искусстве
зистенциалист (собственно, не было бы ошибкой спутать лирическо-
7
го героя с автором…)»
видят в Стусе именно экзистенциалиста.
Но ситуация переживания разрыва мира и Бога, идеальной
Украины и реальной – есть не экзистенциализм, но онтологизм,
пропущенный сквозь пограничную ситуацию своего опыта, сконструированную осознанно. Творчество питается энергией разрыва,
столкновения частей четверицы (если триадичность синтезирует, то
четверичность разламывает, сталкивает в невозможности единства,
провоцирует разлом-разрыв как импульс к бытийствованию и открытию бытия в слове). Но при этом четверица не приводит к распаду,
сохраняя в своем напряженном поле столкновений сложную целост-
8
ность, и порождая произведение, полное сильных взаимодействий
.
Вот лишь несколько примеров такой «четверичной» структуры
мышления у В. Стуса, причем эти структуры часто суть дословные
повторения категорий самого М. Хайдеггера (земля, небо, смерть,
божественное): початки твоïх початкiв, де сира земля // одволожене сльозою небо // затуляться, як мушля правiкiв (початки початків/
земля/небо/мушля правіків)9; благословенного всепереймання – розлуки
й зустрiчi, щастя i бiди (Вiд самоти i довгого чеканя)10; Болото, луки,
рiчка, очерет11; Мов брати сiамськi, // ми живемо iз них – оба мерцi
(Там, де надрiччя)12.
7
Юрiй Бедрик, Василь Стус: Проблема сприймання, Киïв, 1993, с. 41.
8
«Произведение вздымается на сгибе сил земли и мира; его промежуточность
(Zwischen) не есть отсутствие, разрыв или пустота. Диаграмма сил четверицы поясняет нам структурное содержание разрыва как сгиба (Riss als Zwiefalt), ибо сама четверица может быть мыслима только из разрыва, из того напряжения и той свободы,
которая создается игрой “против-друг-с-другом-над” мировых сторон. Никакая из
оппозиций, которые мы встречаем в поздних текстах Хайдеггера, не является универсальной или доминантной по отношению к другим» (В. А. Подорога, Философия
Мартина Хайдеггера и современность, М., 1991, с. 106).
9
Тут и далее выделено мною. – А. З. См.: В. Стус, «Заплющу очi – темiнь», в Собрание
сочинений в 4 томах (6 книгах). Т. 2, Львiв, 1995, с. 95.
10
Там же, с. 154.
11
Там же, с. 155.
12
Там же, с. 159. Вот еще далеко не полный ряд стихотворений, в которых поэт мыс-
лит категориями четвериц: Там же, Т. 3, кн. 2: сс. 5, 8, 13-15, 18-20, 22, 23… 270, 276.
Например, в стихотворении ковчег твiй – це похмурий саркофаг: Бо цим ти жив…
хай буде неприступна… остання подобизна… нехай… вона земних не знає зваб, нi спроб.,
кострубатий спогад: затiсне в нас небо – а прожити треба; довжиться дорога – е той
син у Бога, хто б здолати змiг… (четверицы выделены мною).
224 ВОЗВРАЩЕНИЕ К СМЫСЛАМ
Оформляясь в языке, эта «четверица» создает особое поле напряжения поэтического космоса Стуса, который роднит поэтику Стуса
и Андрея Тарковского13, и требует полной включенности читателя/
зрителя в поле выражаемых смыслов. Важно, что эти смыслы должны, по Стусу, не столько продумываться, сколько проживаться в
личном опыте читателя.
Можно сказать, что специфика «четверичного» мышления не
только определяет стусовский язык, но и конституирует мир, как
центростремительное осуществление бытия, устремленного к точке
притяжения – самости человека, понимаемой как призвание человека «выполнить/исполнить/заполнить» свое «Я» бытием.
II. «Если бы жизнь была лучше, я бы не писал стихов, а – работал
14
бы возле земли»
.
Данное признание поэта есть не просто его «естественно»личностная (в руссоистском духе) утопия, не только и не столько толстовский отказ от искусства, сколько выражение той же тяги к земле/
истине как первичному импульсу осмысленного человеческого бытия.
Anwesen – и присутствие (по Хайдеггеру), и земельный участок
15
возможно, тот, который для Стуса важнее его поэзии.
Противоречия стусовского онтологизма:
13
О метафизике напряжения у Андрея Тароквского смотрите в одноименной главе
книги.
14
Василь Стус, Поэзiï, Киïв, 1990, с. 7.
15
В. А. Подорога трактует категорию «земли» из хайдеггеровской четверицы как са-
мозамкнутость, спасающую от разлома, и эту очень сродни всему семантическому
полю стусовских составных слов-категорий с основой «сам-самим» («самимсобойнаполненность», «самим собой // исполненным») «Но что есть земля? Сущность
земли, полагает Хайдеггер, “как земли, все держащей на себе… обнажается, однако,
лишь поскольку земля своим вздыманием пронизывает мир, поскольку есть противонаправленность земли и мира”. Какие ее свойства дают возможность открыться
разрыву, но препятствуют тому, чтобы этот разрыв стал разломом, трещиной или
пропастью без дна? Одно из них, быть может, решающее – это свойство замозам-
кнутости. Земля не терпит разрушения своей основы – и даже то, что кажется разрушенным, не теряет этого свойства. Самозамкнутость, потаенность земли нельзя
осмыслить без сил тяжести. Ведь и сам разрыв представляет собой выходящую на
поверхность, под действием сил мира, темную тяжесть» («Erectio. Геология языка и
философствование М. Хайдеггера», в В. А. Подорога, Философия Мартина Хайдег-
гера и современность, М., 1991, с. 103).
,
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]