Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Возвращение к смыслам. Старые и новые образы в культуре опыт глубинного прочтения
.pdf
95ЧАСТЬ 2. Христианство и хрестоматия
смерть как усыпновение-успение; – признаки инаковости хронотопа
«сна» и хронотопа «жизни».
Социум, не знающий преступлений, зла, зависти, конкуренции,
товаро-денежных отношений, болезней и катастроф.
Очевидное нарушение законов физики – висящая над обрывом
изба; единство человеческого мира и мира природы как фундаментальный физический закон; весь социум – одна семья, в которой сословия помещиков и землепашцев выступают в едином целом, так
напоминающем мечту славянофилов о русской общине прошлого.
Вместо смерти – спокойной от глубокой старости усыпновение.
Что здесь типизирует реальность, если реальности здесь нет? Обломовка не может быть типична, она неповторима и одновременно
узнаваема по своим отдельным параметрам – она архетипична. Сон
Обломова – архетип. Перед нами коллективное бессознательное русского народа
12
.
То есть сон – это либо обломовский хронотоп его бессознательного, либо мифологическое пространство коллективного бессознательного русского народа13.
Если верно первое – обломовщина торжествует, если второе –
маленький Илья ведет нас за руку к Бел-озеру, в таинственные чащи
русской утопии. Сон Обломова опускает нас в глубину до-личного,
14
до-социального
12
Некоторую нереалистичность, неестественность сна Обломова критика ощутила
довольно рано, но объяснить не смогла. Смотрите, например, отзыв ГоворухиОтрока Ю. Н: «Талант рисовальщика тут покидает Гончарова, и его “обломовцы”,
появляющиеся в “Сне”, напоминают каких-то затхлых и заплесневелых мумий, а
не людей. Так изображает Гончаров целую огромную полосу русской жизни — дореформенный помещичий быт» (Роман И. А. Гончарова «Обломов» в русской критике:
Сб. статей, Л., 1991, с. 204).
13
«Но все-таки доминирующей в русской критике была тенденция рассматривать Об-
ломова как национальный тип. Как о само собой разумеющемся, через несколько
лет, в год двадцатипятилетия со дня смерти Гончарова, напишет об этом В. В. Розанов: «...нельзя о “русском человеке” упомянуть, не припомнив Обломова <...>. Та
“русская суть”, которая называется русскою душою, русскою стихиею <...> получила
под пером Гончарова одно из величайших осознаний себя, обрисований себя, истолкований себя, размышлений о себе. <...> “Вот наш ум”, “вот наш характер”, “вот резюме русской истории”». В. В. Розанов, О писательстве и писателях, М., 1995, с. 649-
650. http://goncharov.lit-info.ru/goncharov/proza/oblomov/oblomov-prim-8-5.htm
14
См.: «Сон… уходит корнями во времена, когда психологи, социологи, этнологи и
мифологи исследовали иррациональный, дологичный, онейрический (неэвклидо-
.
96 ВОЗВРАЩЕНИЕ К СМЫСЛАМ
Там, в русском раю – еще рядом небо и любовь, частное и общинное, человек и мир Божий округ.
Но тогда и все последующее повествование – рассказ об изгнании
15
из рая
и смерти героя-изгнанника.
Так движутся навстречу друг друга в обратной перспективе – спящий Обломов, изгоняемый из русского рая, Ольга, его Ева с книгою
в руках, и навстречу – опять из рая изгнанный Захар – последний
могиканин Обломовки/рая. И эти два движения навстречу друг другу
образуют сложную структуру романа, его принципиальную незавершенность и возможность видеть как с точки начала повествования –
в будущее, так и из точки конца/хотя во времени именно с начала –
повествования. Но и тот вектор (от начала романа к концу), и этот (от
конца романа/начала событий к началу) – равно перечеркивают точку одного из участников (Штольца) и его «обломовщина» становится
всего лишь одной из координат объемного повествования, причем
остается таковой лишь в плоскости самого Штольца.
Тогда вопрос – может ли архетип быть индивидуален, нелеп по
самому определению архетипа. В данном случае вопрос «что такое
сон Обломова?»: описание его детства и причина его невроза (во
фрейдистской трактовке), или выход через сознание Обломова в коллективное бессознательное русского народа, к некоторым праосновам национального бытия – решается в пределах сна так же, как и в
пределах романа
16
. Сон сам поделен в себе на часть архетипическую,
где речь идет о вполне узнаваемых чертах русской утопии (рай-грехизгнание из рая), и типическую, где речь идет непосредственно о
прошлом самого героя.
вый), универсум, свойства которого были описаны в специальных работах Жене,
Фрейда, Юнга, Фрэзера, Леви-Брюля, Бергсона», там же, с. 88.
15
В раю смерти нет, есть лишь «усыпновение», что замечает И. Ф. Анненский:
«В счастливой Обломовке смерть – такой же прекрасный обряд, такая же идиллия,
как и жизнь. Это, кажется, та самая “безболезненная, мирная кончина живота”, о
которой молятся верующие», http://goncharov.lit-info.ru/goncharov/proza/oblomov/
oblomov-prim-8-4.htm
16
Именно художественная интуиция позволяет писателю заглянуть непосредственно
туда, куда даже психоаналитик не дерзает: «Видимо, гениальные художники прошлого приходили к раскрытию этих богатейших содержаний бессознательного
прямым путем, без посредства подсознания, под мощным воздействием внутреннего творческого инстинкта и громадного душевного напряжения, проявляющегося мгновенно или чередой вдохновляющих поручений для несколько измененного
состояния сознания», Там же, с. 85.
97ЧАСТЬ 2. Христианство и хрестоматия
Причем сон в малом есть композиционная симметрия ко всей
первой части. И сон разделен на две части и сама первая часть – двучастна.
Следовательно, не обязательно выстраивать оппозицию одного
другому. Речь может идти и о синтезе личного и общего.
В русском раю пребывают целостность неба и земли, личности
и общины, природы и человеческого быта. Времена и пространство
объединяются в усилии сохранить этот заброшенный в никуда прогрессом Нового времени мир; семья как порождение любви, расширяется до границ всей общины и по законам любви живет социум,
а закон накопления капитала, как мы знаем, ни при какой погоде
русскому человеку близок не был. И что же испортило в этом раю
маленького героя? Любовь? И кто из нас хоть иногда не мечтал бы о
такой любви в такой обломовке – среди каменных скелетов целесообразности и всемирного прогресса?
Почему всякий раз, когда мы строим западный рай, у нас получается русский ад? Может, пора вернуться в русский рай, чтобы вырваться из западного ада?
Нужны всего лишь диван, халат и чистая совесть.
И апатичный литератор, с ласковой усмешкой расспрашивающий одного героя о втором, который уже давно спит и видит райские
кущи.
А. П. ЧЕХОВ
ДВА ПЛАНА БЫТИЯ В ПРОЗЕ ЧЕХОВА ИЛИ
СТРУКТУРА ЧЕХОВСКОГО ХРОНОТОПА.
ПОЛИСИСТЕМНОСТЬ КАК ПРОДОЛЖЕНИЕ ПОЛИФОНИИ
«Еще не описан по-настоящему чеховский хронотоп –
а ведь это, говоря по-бахтински, «большое время».
Сергей Бочаров.
Чехов и философия
I
Рассказы «Дама с собачкой » и «Студент»2 выражают особые смыслы, и не случайно один из них («Студент») автор назвал «самым любимым» и «наиболее отделанным»3, второй – стал в некотором роде
визитной карточкой чеховской прозы, хотя уже название таило в себе
определенную недосказанность: вопрос о функции собачки в рассказе так и не был прояснен.
Автохарактеристика рассказа «Студент», как «наиболее отделанного», говорит о том, что Чехов в данном тексте обращает особое внимание
не только на смысл, но и на форму. В то же время очевидно, что для Чехова «сделанность» есть не столько опоязовская сконструированность и
1
Сергей Бочаров, Чехов и философия. Филологические сюжеты, М., 2007, с. 339.
2
Об этом рассказе писали многие отечественные исследователи: Н. Д. Тамарченко,
В. И. Тюпа, В. В. Федоров, В. Я. Линков, И. А. Есаулов, С. В. Сызранов, П. Н. Долженков и мн. др.
3
А. П. Чехов, Собрание сочиненний в 12 томах. Т. 7, М., 1956, с. 515.
1
98
99ЧАСТЬ 2. Христианство и хрестоматия
сцепление ряда приемов (странным образом краткая оценка собственного труда автором предугадывает статью Б. Эйхенбаума «Как сделана
“Шинель” Гоголя»), сколько плотность информации на единицу текста.
Связь между этими рассказами осуществляется не только в историколитературном контексте, где место и значение того или иного художественного текста описывается совокупностью различного рода рефлексий по поводу написанного, но и на уровне семантическом. И в том, и в
другом рассказах показана определенная модель мира, причем в том чистом виде, который действительно позволяет назвать данные тексты эталонными, если под эталоном понимать нечто завершенно-образцовое.
По мысли литературоведа М. Петровского, одна из главных тем Чехова – дисконтакт. Важно, что непонимание – процесс открытый, незавершенный, а дисконтакт есть завершенное и устоявшееся непонимание, невозможность понимания. Добавим, что у Чехова неразрывны и
взаимозависимы два абсолютно новых в осознании и описании жизни
лейтмотива. Первый – абсурд жизни, причем абсурд не экзистенциональный, когда утеряна основа бытия и человек оказывается перед лицом беспричинности и бесцельности собственного существования, но
абсурд онтологический, то есть такой, который заложен в само бытие и
бытию имманентен. Бытие в прозе Чехова алогично, иррационально, но
неоднородно. Абсурд есть свойство бытия человеческого и в той мере, в
которой человек укореняется в бытии, в той же мере и бытие человека
становится абсурдным. Второй – дисконтакт, как субстанциональное
качество человеческого существование, есть не столько нежелание понять другого, сколько независимая от желания субъекта невозможность
понять другого субъекта, данная человеку бытием.
Субстанциональность этих качеств чеховской прозы отвергает
саму возможность случайности, акциденции в построении абсурднодисконтактного мира.
4
Гипотеза «случайной детали»
сводит художественную манеру Че-
хова к спонтанным проявлениям мастерства или творческой интуи-
4
«Так в художественной системе Чехова было изменено само понятие “собственного
содержания”, о котором говорил Гегель. В сцену, эпизод может быть включена деталь, ни к ним, ни даже к произведению в целом прямого отношения не имеющая.
В прежнем понимании целесообразности такая деталь “не нужна” этой сцене, этому
произведению. Но случайная деталь нужна при новом, гораздо более широком понимании художественной целесообразности. При таком понимании художественно
оправдано не только то, что “работает” на произведение, направлено внутрь его, но и
то, что направлено за его пределы». А. П. Чудаков, Поэтика Чехова, М., 1971, с. 281.
100 ВОЗВРАЩЕНИЕ К СМЫСЛАМ
ции в пределах отдельно взятых текстов, хотя многочисленные исследования убедительно показывают, что писатель всю жизнь писал
некий сверх-текст, своего рода русскую «Человеческую комедию», и
многие идеи, персонажи, сюжетные ходы и детали переходят, иногда
в сохранном виде, иногда претерпевая изменения, из одного текста
в другой. Признать, что такая «деталь» может быть связана с некой
сферой «за пределами» текста, и при этом не иметь прямого отношения к тексту – значит признать, что чеховский текст не обладает центростремительной силой смыслополагания, то есть не телеологичен.
Но тогда вопрос о семантике чеховского текста превращается в вопрос о порождении различных интерпретаций «случайных деталей»,
а не о вычленении наличествующих в самом тексте многоуровневых
структуры/смысла. Ниже я постараюсь показать, что поэтика Чехова
предполагает не «случайность» детали, но изменение функции детали. Чеховская деталь вписана не в ньютоновские рамки непрерывного и гетерогенного хронотопа (реалистической модели бытия), но
в дискретные и находящиеся по отношению друг к другу в сложном
взаимодействии хронотопы.
Второй лейтмотив чеховской поэтики (мотив дисконтакта) –
невозможность быть понятым и неумение понять – не только вытекает из первого, но и подготавливает его. Один герой не слышит
другого не потому, что он плох или хорош, но потому, что мир, в
котором герои пребывают, абсурден по своей природе: он не существует ни для чего, он необъясним. В абсурдном мире общение
превращается в мучение. Каждый говорит из глубины своего опыта жизни, но все эти опыты отделены друг от друга именно из-за
отсутствия целостной первоосновы. В мире абсурда слова теряют
смысл. Как пример, вспомним хрестоматийную сцену из «Дамы
с собачкой». В ответ на попытку поделиться своей тайной («Если
б вы знали, с какой очаровательной женщиной я познакомился в
Ялте») Дмитрий Дмитриевич слышит: «А давеча вы были правы:
осетрина-то с душком!»
5
В таком мире впереди ничего не видно и картины минувшего также размыты. Поэтому герои Чехова не верят в будущее и уже вырваны
из прошлого. Пребывая в вечно длящемся настоящем, они предуга-
5
Ниже мы покажем, что казалось бы случайная деталь («рыбное блюдо») окажется
совершенно оправданной, поскольку диалог происходит на Рождественский пост –
когда рыбные блюда разрешены, более того, она окажется связанной с хронотопом
рассказа в целом.
101ЧАСТЬ 2. Христианство и хрестоматия
дывают героев А. Платонова бессмысленностью и необъяснимостью
своих поступков и речей.
Но именно на этом фоне и становится понятным особое отношение автора к своему «Студенту». Ниже мы попытаемся объяснить,
почему.
II. «СТУДЕНТ»
Рассказ начинается с описания пространства, в котором происходит действие. Весьма важно, что художественное пространство в
тексте сцеплено со временем, причем время обладает двоякими качествами. С одной стороны оно линейно и соответствует времени историческому, как в жизни героя, так и в его сознании, с другой – оно
мифологично и связывает исторически дифференцированные фрагменты в единое метаисторическое время Евангельской истории6.
Главный герой возвращается домой заливным лугом, время его
движения совпадает с началом сумерек, холодает, весна возвращается к зиме. Поскольку действие происходит на Страстную неделю,
вероятнее всего, речь идет о начале апреля. Время суток и время года
(время, проживаемое героем в личном опыте) в размышлениях героя
сплетаются со временем историческим (осуществляющемся уже в
сознании студента): «точно такой же ветер дул и при Рюрике, и при
Иоанне Грозном, и при Петре, и что при них была точно такая же
лютая бедность, голод... – все эти ужасы были, есть и будут, и оттого,
что пройдет еще тысяча лет, жизнь не станет лучше». Холодное пространство и цикличное, раз за разом в дурной бесконечности повторяющееся время, в котором человеку абсолютно неуютно, приводят
студента в окончательное уныние. Личное время и время историческое равно безразличны к человеку, более того, чужды ему.
Студенту не хочется идти домой и символ бездомности, даже
вне-домности, то есть абсолютного (ведь дом – это еще и семья, и
мать, и отец, и приют, равный спасению от беспочвенного отчаяния)
6
Следует упомянуть анализ рассказа «Студент» в канд. диссертации С. В. Сызранова
«Кризисное состояние мира в художественном осмыслении А. П. Чехова». Автор
рассматривает рассказ как трагический миф и предлагает говорить о чеховской поэтики в контексте «фундаментальных структур чеховского мира. Рассмотренные в
контексте трагического мифа, кризис, катарсис и чудо дают в совокупности структуру, которая может, по нашему мнению, быть названа чеховским метасюжетом».
Автореферат диссертации, М., 1999, с. 22.
102 ВОЗВРАЩЕНИЕ К СМЫСЛАМ
одиночества и бесприютности: вот что мы видим в тощей фигурке
бредущего в темноте юноши
7
.
Хотя совсем недавно (вечером) Иван Великопольский присутствовал на утрени Великой Пятницы (двенадцати Евангелий), богослужение лишь усугубило его отчаяние и тоску.
Луг переходит в огороды. Невозделанная, чуждая и даже опасная
для человека земля (заливные луга) сменяется освоенной человеком в
процессе хозяйственной деятельности (огороды). Студент оказывается
у костра. Там уже греются два человека, мать и дочь. Родная семья и дом
чужды герою и не зовут его к себе, но семья простых женщин неожиданно притягивает его. Естественно, эта тяга неосознанна, и для самого
Великопольского точкой притяжения становится костер. Согревающий
огонь, – вот центр описываемого пространства. Именно у костра, соединившего бессмысленное холодное сегодня с вечно повторяющимся
огнем Страстной ночи («точно так же в холодную ночь грелся у костра
апостол Петр») происходит первое чудо. Смысловой и тепловой центры
пространства совпадают, и находящиеся у костра вдруг понимают друг
друга именно потому, что в их сознании не только костер на вдовьих
огородах совпадает с евангельским, но и свои уныние и безверие и слабость – с предательством Петра. Если тогда Петр, предав Спасителя,
сумел затем победить свою слабость, то и здесь, сегодня, в холодной и
голодной Руси, это возможно, стоит лишь помнить, что Страстная седмица кончается Пасхой. У костра героев рассказа объединяет воспоминание о прошлом, но именно оно есть залог будущего.
Поняв других и ощутив, что понимают его: «...если Василиса заплакала, а ее дочь смутилась, то, очевидно, то, о чем он только что
рассказывал, что происходило девятнадцать веков назад [здесь еще
7
О мотиве нежелания-идти-домой, как об онтологическом разрыве с бытием, см.:
«Не возвратиться домой – значит оставить семью, забыть жену, мужа, дочь и сына,
мать и отца; не идти домой – значит оставить дом на произвол судьбы; не идти домой – значит отречься от личной ответственности, от долга, от чести, от свободы;
не идти домой – значит отрицать моральные, социальные и духовные связи, составляющие основу не только семьи, но и всех форм общества, истории и жизни».
Р. Л. Джексон. «Человек живет для ушедших и грядущих (о рассказе А. П. Чехова
“Студент”)», в Вопросы литературы, август 1991, с. 126.
Или: «Фразу “И ему не хотелось домой”, завершающую абсолютно безблагодатную
череду мыслей студента, на наш взгляд, можно истолковать только как отречение
героя от “домашнего” прошлого, а в конечном итоге и от того, “что происходило
девятнадцать веков назад”». И. А. Есаулов, Категория соборности в русской литера-
туре, Петрозаводск, 1995, с. 148.
103ЧАСТЬ 2. Христианство и хрестоматия
идет отсчет времени исторического – А. З.], имеет отношение к настоящему – к обеим женщинам и, вероятно, к этой пустынной деревне, к нему самому, ко всем людям», студент обретает семью, но уже
не только как родовое понятие и ощущение, семьей становится все
человечество, поскольку все люди оказываются объединены во времени мифологическом – времени евангельского события.
Отойдя от костра, студент вдруг останавливается «на минуту, чтобы перевести дух»: «радость вдруг заволновалась в его душе». Эта внезапная («вдруг») и настолько сильная, что заставляет остановиться,
радость после столь унылого недавнего состояния, не случайна. Время обретает смысл и пространство оказывается родным домом: «прошлое... связано с настоящим непрерывной цепью событий. И ему казалось, что он только что видел оба конца одной цепи: дотронулся до
одного конца, как дрогнул другой».
Хронотоп рассказа удивителен. План бытия исторического –
история жизни студента переходит через архетип пути в план вечного
бытия (евангельская история). Пространство и время в рассказе соотносятся с мифологическим центром (точкой перехода) – костром.
Студент до и после разговора у костра – человек исторический (безнадежность смерти) и человек вечности (правда Воскресения). Отсюда до костра – поле, мороз, безысходность истории: было, есть и будет
одинаково (цикличность и повторяемость времени), после – переход
через реку в новую жизнь и восхождение на гору, стрела времени обращена в будущее: все изменится, впереди свет и счастье.
В рассказе описывается механизм чуда преображения. И подобное чудо становится возможным постольку, поскольку дисконтакт
как казалось бы неизбывный закон сегодняшнего мира, оказывается
преодолен. Люди услышали друг друга и поняли один другого. Важно,
что люди эти, случайные по отношению друг к другу, вдруг чувствуют
себя сродными именно в силу того, что их столь различные жизни
обретают некий общий смысл. Победа над дисконтактом происходит
одновременно с преодолением абсурда жизни. Переправа на пароме
через реку, как переход из мира дурной бесконечности (мира мертвых) к новой жизни, затем подъем в гору, как восхождение, как обретение нового направления – вверх (гора эта в архетипическом смысле есть и гора Преображения Фавор, и гора Богообщения – Синай) и
затем взгляд с вершины на свою дом («родную деревню») и на запад
оказываются одновременно и восхождением к смыслу, и обретением
смысла: «...правда и красота, направлявшие человеческую жизнь там,
104 ВОЗВРАЩЕНИЕ К СМЫСЛАМ
в саду и во дворе первосвященника, продолжались непрерывно до
сего дня и, по-видимому [студент уже знает о смысле, но впереди –
утверждение его в собственной жизни – А. З.)], всегда составляли
главное в человеческой жизни и вообще на земле».
Гефсиманский сад переносится на русскую гору в промозглую
страстную ночь и становится настоящим и будущим, ночь накануне
распятия таит в себе и ночь накануне воскресения. Там, где смерть и
отчаяние могут быть побеждены, там слово обретает полноту звучания и обращается к другим с тем, чтобы быть воспринятым и понятым, там мир уже обладает и причиной, и целью.
В мире, где абсурд и дисконтакт побеждены, герой полностью
преображается, у него есть надежда, его жизнь имеет цель: «невыразимо сладкое ожидание счастья, неведомого, таинственного счастья
овладевали им мало-помалу, и жизнь казалась ему восхитительной,
чудесной и полной высокого смысла».
III. ЗАЧЕМ В «ДАМЕ» СОБАЧКА?
«Господь Бог создал человека посреде двою животну:
посреди ангел и скота...»
«Шестоднев»
Иоанна экзарха Болгарского
«Человек затерялся между божественным и животным,
ища себя один раз выше себя, другой раз ниже себя, оба
раза – мимо себя».
Карен Свасьян
8
9
Рассказ «Дама с собачкой» так же описывает мир, в котором есть
«высокий смысл». Но здесь этот мир становится фоном совсем другого способа существования. В этом рассказе человек пребывает между
ангельским (духовным) и животным (тварным).
Мотив сложной взаимосвязи этих уровней бытия задан уже первыми фразами: «Говорили, что на набережной появилось новое лицо:
дама с собачкой. Дмитрий Дмитрич Гуров, проживший в Ялте уже две
недели и привыкший тут, тоже стал интересоваться новыми лицами».
При небрежном прочтении не замечается, что первое предложение
8
См: РГБ ОР. Ф. 310. № 950. Л. 6об.; см. также: Н. К. Гаврюшин, «Избирая сладость
словесную…», в Литучеба, 1987, № 6.
9
К. А. Свасьян, Человек в лабиринте идентичностей, М.: Evidentis, 2009, с. 14.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]