Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Возвращение к смыслам. Старые и новые образы в культуре опыт глубинного прочтения
.pdf
145ЧАСТЬ 2. Христианство и хрестоматия
и вся скоти, гады, и птицы пернаты: Царие земстии, людие, князи и
вси суди земстии: Юноши и девы, старцы с юнотами, да восхвалят
имя Господне»11.
Здесь интересным представляется совпадение тем: акмеизм также
призывал к «хвалению» сотворенного мира, причем Нарбут и Зенкевич – адамистское крыло, в ранних стихах воспевали «зверие, и вси
скоти, гады, и птицы пернаты…», а Гумилев, более склонный к аналитическому восприятию мира, концептуально сформулировал один
из принципов акмеизма: «Мы не решились бы заставить атом покло-
12
няться Богу, если бы это не было в его природе»
.
Таким образом, книга В. Нарбута и отсыл к ней в статье Гумилева
о принципах новой поэтики, плюс высказывание о схоластическом
пути достижения этой поэтики (schola – досуг-игра) имеют среди
прочих точек пересечения смыслов и точку мифотворческую – миф
о Сковороде.
Фокусировкой этого же образа (извода, мифа) является и доклад
О. Мандельштама «Пушкин и Скрябин», затем – соседство мандельштамовской статьи «Слова и культуры» и Гумилевской – «Анатомия
стиха» (с намеком на «Аллилуйя» Нарбута) в альманахе Цеха Поэтов.
Как мы уже писали, «Пушкин и Скрябин» – есть «символ веры»
Мандельштама, и отсюда важно сопоставить, в какой мере очевидные идеологические накладывания текста Мандельштама на тексты
Сковороды носят концептуальный характер, то есть принимают участие в разработке базисных аксиом акмеизма.
«…все твари суть служебные органы Верховного Существа: один
человек есть благороднейше орудие Его, имеющее преимущество
свободы и полную волю избрания» (Г. Сковорода) – «христианский
мир – организм, живое тело… Итак, не жертва, не искупление в искусстве, а свободное и радостное подражание Христу…» (О. Мандельштам).
«…родное же увеселение сердечное обитает в делании сродном.
Тем оно слаже, чем сроднее…», «…есть в тебе царь твой, отец и наставник. Он один знает, что тебе сродное, сиесть полезное. Сам он
поведет сему, зажжет охоту, закуражит к труду», «братское согласие,
мир духа и плоти», «радость, веселие, мир» – «окончательное тор-
11
Кафизма 20, псалом 148.
12
См.: Н. Гумилев, «Наследие символизма и акмеизм», в Собрание сочинений в 3 томах.
Т. 3, М., 1991, с. 18.
146 ВОЗВРАЩЕНИЕ К СМЫСЛАМ
жество личности, цельной и невредимой», «христианское искусство
всегда действие, основанное на великой идее искупления», «радостное Богообщение, как бы игра Отца с детьми… Божественная иллюзия искупления, заключающаяся в христианском искусстве, объясняется именно этой игрой с нами Божества, которое позволяет нам
блуждать по тропинкам мистерии…», «христианские художники как
бы отпущенники идеи искупления, а не рабы и не проповедники» –
«не рабы Божьи, но дети…», «Александр стремился захватить чужие
страны, а Кратес, имея только котомку и плащ, проводил жизнь, как
какой-то праздник, среди причуд и смеха…»
13
В принципе, очевидная парадигма – свободный художник как
дитя Божье путешествует в тварном мире, являя собой источник мира
и радости и веселой игры с Богом – присуща и акмеистическому изводу как совокупности нескольких принципов свободы, но присуща
и мифу Г. Сковороды, следовательно, входящему в самый извод. Важно нам здесь также свидетельство Харджиева о самоидентификации
Мандельштама как «последнего христианско-эллинского поэта».
Вспоминается здесь также многочисленные свидетельства о
«играх» Гумилева. Ниже мы приведем два эпизода:
Первый, из дневника Лукницкого (7.11.1925): «Но она (Анна Ахматова – А. З.) была приятно удивлена, когда после замужества увидела действительный облик Николая Степановича – …его “детскость”…
его любовь к самым непринужденным играм. <…>
Однажды в 1910 году, в Париже, она увидела бегущую за кем-то
толпу и в ней – Николая Степановича». Когда она спросила, зачем
он бежал, он ответил ей: что ему было по пути и так – скорее, поэтому он и побежал с толпой. И А. Ахматова добавила: «Вы понимаете,
что такой образ Николая Степановича, бегущего за толпой ради развлечения, немножко не согласуется с представлениями о монокле, о
цилиндре и о чопорности…»14 Перед нами эпизод, в метафизической
основе схожий с анекдотами Хармса – разрыв истинной сути образа
и представлений о нем – может пониматься и как свидетельство абсурда бытия, и как свобода от неподвижности.
И второй, хрестоматийный, из «Некрополя» В. Ходасевича: «Он
любил играть в “мэтра”, в литературное начальство своих “гумилят”… Поэтическая детвора его очень любила. Иногда, после лекций
13
Цитаты приводятся из текстов Г. Сковороды и О. Мандельштама.
14
П. Н. Лукницкий, Встречи с Анной Ахматовой. Т. I, YMKA-PRESS, 1991, с. 244.
147ЧАСТЬ 2. Христианство и хрестоматия
о поэтике, он играл с нею в жмурки – в самом буквальном, а не переносном смысле слова… Гумилев был тогда похож на славного пятиклассника, который разыгрался с приготовишками. Было забавно
видеть, как через полчаса после этого он, играя в большого, степенно
беседовал с А. Ф. Кони – и Кони весьма уступал ему в важности обращения».
Следует отметить, что традиция творчества как игры в контексте
русской культуры начала ХХ века качественно отличалась от теории
игры, детально разработанной в капитальном труде Й. Хейзинги
«Homo ludens. Опыт исследования игрового элемента в культуре».
Особый интерес представляет седьмая глава этого труда «Игра и
15
поэзия»
, само название которой наводит нас на явное отличие. Для
Хейзинге поэзия – производная, для акмеистов – базис извода, то
есть поэзии придается онтологический статус. Важно также возникновение мифа Франциска Ассизского16 – фигуры, вписывающуюся в
акмеистическую парадигму: поэтическую утопию поэта как синтетической свободной играющей личности.
Внутри границ русской идеи (ментальности) Серебряного века –
Франциск Ассизский, Григорий Сковорода – герои одного мифа,
свободные художники (в том числе и в том смысле слова «художество», которое употребляется в патристике, когда «художеством из
художеств» называется молитва). Но молитва и есть поэтическое славословие сотворенному миру. Конечно же, существует точка зрения
православной Церкви, не канонизировавшей двух перечисленных
«художников-поэтов», но наша задача не состоит в корректировании акмеистического извода с подобных позиций. Он таков, каков
есть, то есть в той или иной мере он погружен в контекст более общей
двусмысленности Серебряного века – дуализм в той или иной форме,
разрыв целостности человека. Здесь важно, что акмеизм как раз и есть
реакция здорового организма, – преодолевшие символизм преодолевали в первую очередь «свободную теургию», «мистику души», «опыт
космической истомы», все то, о чем столь жестко и точно написал
15
На связь теории игры у Й. Хейзинги и категории «игры» у О. Мандельштама об-
ратила внимание М. Б. Тархнишвили, см.: Теория и философия игры в приложении к
творчеству О. Мандельштама, Вестник ПГУ, 2011, http://rfp.psu.ru/archive/1.2011/
tarhnishvili.pdf
16
Имя св. Франциска возникает именно в главе о поэзии. Как и «акмеистический»
Сковорода, он связан с игрой – и с поэзией. См., например: «идея “игра” и “святость” постоянно соприкасаются». Й. Хейзинга, Homo Ludens, М., 1992, с. 160.
148 ВОЗВРАЩЕНИЕ К СМЫСЛАМ
о. Г. Флоровский в «Путях русского богословия» (особенно в главах
«Накануне» и «Разрыв и связи»).
Хейзинге пишет: «…вся жизнь ассизского святого полна чисто
игровых факторов и фигур, и они составляют самое прекрасное в
17
. С другой стороны, выявляя сущностную основу мифа Сково-
ней»
роды, российский исследователь К. Сигов в журнале «Символ № 25»
включает Франциска Ассизского в ту же парадигму, что и Сковороду – «странник», «старец», «скоморох Божий»18.
Здесь само собой напрашивается сравнение с еще одним акмеистическим инвариантом – поэзии-как-путешествия: странствия Гумилева, Нарбута, Мандельштама.
Но вернемся к игре. Именно в контексте игры-свободы-поэзии
становится понятным одно из имяславских стихотворений О. Мандельштама «Образ твой мучительный и зыбкий».
Поскольку игре как пространству открытому и в то же время детерминированному (если можно говорить об интенции как о детерминирующем начале – кстати, и правила игры тоже ее детерминируют): «веяв живущему внутрь и его Святому Духу, последуя тайному
Его мановению… блуждать по тропинкам мистерии с тем, чтобы мы
как бы от себя напали на искупление, пережив катарсис, искупление в искусстве», – первая часть цитаты из Сковороды, вторая – из
Мандельштама; так вот игре противопоставляется «мировая клеть,
которую с помощью своих категорий построил Кант»19 – и именно
об этом: «Божье имя, как большая птица, // Вылетело из моей груди. // Впереди густой туман клубится, // И пустая клетка позади…»
Клетка-клеть кантовских категорий противопоставлена свободе Духа
Святого и исполненного Им художника-поэта-странника, играющего, поскольку творящего. Грудь мира, его категориальная клетка
тесна для Божьего Имени (= свободы) и Оно, как птица, вылетает из
клети категориального мышления на свободу. Позади остается пустая
клетка/клетка мира/грудная клетка.
Так же в стихотворении Мандельштама все играют в духе свободы
и поют не потому, что звучит орган (и орган, и игра инструментальная – из той же кантовской клетки, не случайно один из сторонников
17
Там же, с. 160.
18
К. Б. Сигов, «Метафизика игры и “веселие сердца” Григория Сковороды», в Сим-
вол, 25.
19
О. Э. Мандельштам, Собрание сочиненний в 4 томах. Т. 2, М., 1991, с. 322.
149ЧАСТЬ 2. Христианство и хрестоматия
имяславия, о. Павел Флоренский, кстати, зачитанный до дыр юным
Мандельштамом, так не любил орган в храме), а потому что Причастие приобщает народ церковный к Богообщению и божественной
игре свободы. Тут любопытно, что в своей статье в оппозицию Сковороде Сигов выбирает и доказывает, что это неслучайный выбор,
именно Канта. Но значительно ранее разрыв между кантовской категориальной клетью мира и свободой в игре подражания Христу отметил В. Эрн – причем именно он открыл культурным насельникам Се-
20
ребряного века как Сковороду
, так и необходимость критического
подхода к категориальному аппарату И. Канта21, тем самым косвенно
противопоставит Сковороду (свободу) – Канту (детерминации).
Важно так же, что его доклад «От Канта к Круппу»22 обсуждался в
кругах, близких к Мандельштаму и Ахматовой и, очевидно, влиял на
позицию не только гражданственную, но и метафизическую обсуждавших эту антикантовскую речь.
Акмеисты уловили подобную оппозицию не только на уровне личностей, но и на уровне порожденных ими категорий свободы-игрыпоэзии/границы-правила-рациональности).
20
См. нашумевшую тогда книгу: В. Эрн, Сковорода: жизнь и учение, М., 1912.
21
См. также: В. Эрн, Критика Кантовского понятия истины. Сборник в честь Л. М. Ло-
патина, М., 1911.
22
Речь В. Эрна, произнесенная на публичном заседании Религиозно-философского
общества памяти Вл. Соловьева, 6 октября 1914 года Н. Гумилев находится в это
время в армии, на учениях, О. Мандельштам вполне может слышать как сам доклад
В. Эрна, так и участвовать в его обсуждении на «четвергах» Л. Бруни.
МУЗЫКА И ЛОГОС.
ВОЗВРАЩЕНИЕ МУЗЫКИ В ЛОГОС
И ТЕОРИЯ ЖИЗНЕСТРОИТЕЛЬСТВА
МАНДЕЛЬШТАМ В 30-Е ГОДЫ
В начале тридцатых годов О. Мандельштам, сохраняя верность
акмеистическим принципам игры и свободы – как вольного проявления творческой потенции, принципа динамики в пределах,
ограниченных христианством от его «положительного» полюса как
свободного творчества до его «отрицательной» границы, – как необходимости искупления вины перед отделенным от творца «гуртом»/
народом/страной – как бы «потенцирует» их, заряжает новой энергией, тем, что сам он обозначил как шум времени.
Этой же работой по восстановлению культурного поля заняты
А. Ахматова1 и В. Нарбут. У Ахматовой подходит к концу длительный
период молчания: с 1939 по 1932 ею написаны всего 16 стихотворений,
причем за последние три года «периода молчания» – всего одно. Но
уже с 1933 начинается полоса, когда ежегодно появляется хотя бы по
одному стихотворению, а в общем с 1933 по 1940 год – 59, с 1941 по
1947 – 19952. Таким образом молчание, собирание энергии, также приводит к расширению границ акмеистической поэтики: «Реквиему».
В. Нарбут, как бы оспаривая тезис Б. Эйхенбаума: «Мандельштам, конечно, возрождение акмеистической линии, обогнувшей
футуризм»3, сближается и тематически, и формально с «младшими»,
1
См.: Ахматовский сборник, I, Париж, 1989, с. 155-162.
2
Все данные даются по таблице Никиты Струве: Ахматовский сборник, I, с. 162.
3
Б. Эйхенбаум, О литературе, М., 1987, с. 449.
150
151ЧАСТЬ 2. Христианство и хрестоматия
если можно увести у символистов термин, футуристами: К. Сельвинским, Н. Асеевым, в какой-то мере, Б. Пастернаком в его совписа-
тельский период.
Его последняя книга «Под микроскопом» – именно футуристическая попытка выразить новую действительность на новом языке,
языке, соответствующем эпохе, но позабывшем о своих вневременных корнях. Эта же тенденция – на упрощение языка – захватит в
определенной мере, но уже в послевоенный период, А. Ахматову,
Б. Пастернака, Н. Заболоцкого.
Для акмеистов же в данный период важным становится включение в полном объеме всего круга тем «гражданской поэзии», то есть
поэтического ответа на социальный заказ времени. Следует заметить, что корни этого явления – не просто расширение семантического горизонта, но его утяжеление действительностью, какой бы неприглядной она не являлась, – вкушают свой первый питательный
сок истории в начале Первой Мировой войны, правда, пока еще на
общефилософском уровне, и уже Февральская революция, а за ней
Октябрьский переворот на конкретном уровне требуют поэтического
ответа.
«Мандельштам одним из первых стал писать на гражданские
4
темы», – свидетельствует Ахматова
. Это же подтверждает человек
из другого идеологического лагеря – И. Эренбург: «…тогда не только
я, но и многие писатели старшего поколения, да и мои сверстники
еще не понимали масштаба событий. Но именно тогда молодой петроградский поэт, которого считали салонным, ложноклассическим,
далеким от жизни, тщедушный и мнительный Осип Мандельштам
написал замечательные строки: «Ну, что ж, попробуем: огромный,
неуклюжий, скрипучки поворот руля…»
5
Интересен факт фокусировки гражданского зрения именно на
Мандельштаме. В действительности достаточно многие поняли
«масштаб событий», назовем хотя бы имена И. Бунина, М. Волошина, З. Гиппиус, Н. Бердяева, В. Маяковского, С. Есенина, взявшего
не под влиянием ли Мандельштама метафору вождя как рулевого на
корабле в открытом море? Но эффект неожиданности сработал как
раз из-за того, что от акмеиста «гражданской темы» не ожидали.
4
Анна Ахматова, Листки из дневника, М.: Requem, 1989, с. 130.
5
И. Эренбург, Собрание сочинений в 9 томах. Т. 7, М.: Художественная литература,
1962–1966, с. 31.
152 ВОЗВРАЩЕНИЕ К СМЫСЛАМ
Но именно это «неожидание», возможно, и позволило акмеистам,
как незаметному бегуну вынырнуть перед финишем из-за спин более именитых соперников. Действительно: «Мы живем под собою не
чуя страны…» или «Ода Сталину» или «Реквием» – в высоком смысле
гражданские стихи. Любопытно, что ни Пастернаку, ни Цветаевой не
удалось создать ничего подобного, хотя и Пастернак, и Цветаева действительно старались быть вровень с веком.
Таким образом, акмеисты действительно пробуют написать коллективный портрет эпохи. Он важен тем, что писан с натуры и,
вдвойне, тем, что эта natura прожита, пережита одновременно изнутри – как винтиками-участниками механизма, и снаружи – как наблюдателями работы этого же механизма.
Оба главных теоретика акмеизма отошли в небытие: Н. Гумилев –
физическое, С. Городецкий – духовное. Акмеизм стал практикой.
Слияние двух планов: внешнего и внутреннего или, говоря языком
рациональности, смена векторов – становится предметом рассмотрения науки, причем описывается подобное нарушение равновесия в
терминах, применявшихся в качестве метафоры, О. Мандельштамом,
что не только делает честь последнему, но говорит об объективности,
вернее, действительном присутствии предмета, описываемого с применением художественного образа. Дисгармонии «временной диссиметрии» («шуму» по определению И. Пригожина) соответствует «шум
времени» как симптом диссиметрии времен у О. Мандельштама.
«Слияние открытии в исследованиях окружающего мира и мира
внутри нас является особенностью описываемого нами последнего
этапа в развитии науки, и эта особенность не может не вызывать удовлетворения.
Трудно избежать впечатления, что различие между существующем во
времени, необратимым (то, что мы называем внешним. – А. З.), и существующим вне времени, вечным, лежит у самих истоков человеческой
деятельности, связанное с операциями над различного рода символами.
С особенной наглядностью это проявляется в художественном творчестве... Деятельность художника нарушает временную симметрию объекта. Она оставляет след, переносящий нашу временную диссиметрию во
временную диссиметрию объекта. Из обратимого, почти циклического
уровня шума («шум времени у Мандельштама» – ! А. З.) в котором мы
6
живем, возникает музыка… ориентированная во времени»
.
6
И. Пригожин, И. Венгерс, Порядок из хаоса, М., 1986, с. 385.
153ЧАСТЬ 2. Христианство и хрестоматия
Заметим, что «нарушение временной оси»7 становится в период
зрелости акмеизма как раз способом время выразить: ломаемое и
сломанное время – едва ли не главные герои как «Воронежских тетрадей» О. Мандельштама, так и «Поэма без героя» А. Ахматовой.
Такое движение против вектора времени возвращает в идеале к чемуто внеположному времени, независящему от него – к слову, которое
свободно уже изначально: «и слово, в музыку вернись [от антимузыки революции = хаоса – А. З.] // с первоосновой жизни слито». Но
первооснова – Λóγος. Таким образом, возвращение слова к Λóγος’у,
в котором слово и музыка слиты – есть поэзия в ее пределе. Уже на
сломе античности, правда, еще не забывшей синергийную связь музыки и слова, блаженный Августин, по-прежнему, из гармонического
прошлого ведая, писал, «что стиховые стопы относятся к музыке, а не
грамматике, так как они могут быть представлены словами, ...но та-
8
кие стопы могут быть образованы ударами по струне или барабану»
.
Изменение поэтики вызвано сближением двух планов – внешнего
и внутреннего, выдавливающего как пасту из тюбика находящегося
между ними литературного героя (авторское «я»; лирический герой;
создатель «индивидуального мифа» по Р. Якобсону; «литературной
личности» по Ю. Тынянову) и замену его самим поэтом – во плоти. На этот феномен: включении в литературную плоскость внелитературной единицы – личности поэта, в равной степени указывали
как формалисты, так и их последователи из московско-тартурской
школы, например, Ю. Левин в «Заметках о поэзии Мандельштама
тридцатых годов, I»: «вхождение «Я» в текст отмечено напряженно
личным началом»9, завершающимся «явлением высокого, парадигматического значения», так и противники формального метода, например, М. Бахтин: «само стихотворение как бы выпадает из литературного ряда, включаясь в жизненный»10.
Восприятие этого изменения (поэтики) как должного, то есть с
рефлексией не по тому, как изменяется, но по тому – в какой мере
интенсивно или, что точнее – тождественно (один из принципов
7
См.: В. Микушевича, «Ось» (звукосимвол О. Мандельштама), в Сохрани мою речь,
Мандельштамовский сборник, М., 1991.
8
М. А. Аркадьев, Временные структуры новоевропейской музыки, М., 1992, с. 37.
9
Ю. И. Левин, Заметки о поэзии Мандельштама тридцатых годов. Т. 3, SH, 1978,
с. 110-173.
10
М. Бахтин, Вопросы литературы и эстетики, М., 1975, с. 6.
154 ВОЗВРАЩЕНИЕ К СМЫСЛАМ
акмеизма) изменениям времени и окружающей время среды, то есть
измеряемого соответствия между первой реальностью – жизнью, и
второй реальностью – литературой11 – обновляется, вернее – расширяется (уплотняется сама возможность словесного заполнения
смысла и смыслового наполнения слова тем самым «шумом времени» – так вот, восприятие как должного было подготовлено тем, что
акмеисты внесли в концепцию поэтики ее телеологичность. Причем
теоретическая подготовка была краткой – уже 17-й год перевел ее
из умопостигаемых сфер в жизнепроживаемые: telos приобрел черты
собственной страны после двух, не считая войны, потрясений. «Куда
нам плыть?» – стало одним из общих вопрошаний, причем для акмеистов искомый ответ должен был формулироваться не на дедуктивном языке определений и не на социально-эмпирическом, но на
языке культуры.
«...Один человек не пишет, пишет время, пишет школа – коллек-
12
тив», – отмечал в 1929 году Шкловский
, в год, не располагавший к
отвлеченному теоретизированию. К аналогичным выводам приходил
и его соратник по ОПОЯЗУ – Ю. Тынянов. Это отмечает в своей статье «Понятие и метафоры истории у Тынянова и опоязевцев» Л. Гудков, когда пишет о концепте «литературной личности у Тынянова, –
который должен соотноситься не столько с биографией, сколько с
литературной системой в целом и стандартами литературной культуры группы»13.
Группа, как ядро атома, обладает притягательной силой, сила эта
характеризуется валентностью – энергией удерживания притянутых
на свои орбиты – в этом качестве косвенными фактами становления
той или иной теории в пределах группы, школы, кружка могут стать
отголоски концептуального ядра теории в ближайшем окружении
группы.
Поэтому особый интерес представляют теоретические высказывания близких акмеистам людей как раз в З0-е годы, когда высказывать
свои взгляды только и можно было друзьям.
Одним из таких свидетельств-фактов явилась дружбасотворчество с Б. Н. Кузиным, адресатом стихотворения «К немецкой речи» и одним из героев «Путешествия в Армению». Как нам
11
А. Пятигорский, Ступени, 3 (1991), с. 12-24.
12
В. Шкловский, О теории прозы, М., 1929, с. 211.
13
Третьи тыняновские чтения, Рига, 1988, c. 107.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]