Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Возвращение к смыслам. Старые и новые образы в культуре опыт глубинного прочтения
.pdf
275ЧАСТЬ 3. Религиозные смыслы в современном искусстве
V
В поэтике О. Седаковой: Объект описания ←→ Его вербальный образ ←→ Восприятие этого образа (автор) ←→ Его поэтический образ ←→
Реализация (Читатель).
Между тем, что описывается и тем, как описано, множество «посредников», вот идея отсутствия «я» в поэтическом высказывании.
Вместо объективации или говора бытия (по Хайдеггеру) множественно опосредованный текст, в котором высказывание безотносительно не только по отношению к авторской интуиции, но и к самому миру объектов. Вместо «прозрачности» возникает неуловимость
автора, что, неожиданно для самой Седаковой делает ее Бартовским
соавтором. Автор умер.
Естественно, поэтесса предполагает совсем иное: Автор – Господь, дело человека вслушаться в Его голос и постараться передать
его другим смиренно и не замутняя своей субъективностью, но нам
совершенно неясно, какую форму Господь предпочитает для своих
соавторов/соработников в эстетическом дискурсе. Жизнь автора не
является критерием эстетическим.
Бесстрастность поэтического высказывания не есть признак бесстрастности душевной, тут связь также опосредована, как между
прямым впечатлением от жизненного события и его передачей в конечной словесной форме. Если «Я» устраняется из текста, совсем необязательно, что на пустующее место придет истинный автор мира,
вполне возможны различные обманы, соблазны, подмены.
2
VI
Именно мир подмены ныне питает мир современного искусства.
И тут важно, что интуиция имяславия о слове, как мире, равном миру
реальности, как мире, пропитанному смыслом и телосом, и включенному в домостроительство космоса, предсказала парадоксальным образом и такую возможность слова, которая лишена смысла и возможности ощутить в себе нетварную энергии творчества.
Поэзия, как высшая форма существования языка, определяет
максимум языковых возможностей эпохи. И нынешнее прозябание поэзии, подмена духа свободы и творчества в осуществлении
целостной полноты словесного космоса, как единственной формы
2
См. 1-ую главу книги о различении текста-существования и текста-сообщения.
276 ВОЗВРАЩЕНИЕ К СМЫСЛАМ
существования поэтического произведения, душком детерминизма и
формализма в сочинении случайных раздробленных текстов свидетельствует, что Божье имя больше не пребывает3 в груди сочинителя,
что слово стало только оболочкой, что при всей духовной радикальности имяславия отказ от его вслушивания в плерому слова приводит
не к умозрительному церковному миру в рамках определенных канонов, но к смерти слова, лишенного Слова.
3
См. в главе «Акмеизм и христианство. Христианские мотивы игры у Г. Сковороды,
О. Мандельштама, Н. Гумилева»: «Поскольку игре как пространству открытому и
в то же время детерминированному (если можно говорить об интенции как о детерминирующем начале – кстати, и правила игры тоже ее детерминируют): “веяв
живущему внутрь и его Святому Духу, последуя тайному Его мановению… блуждать по тропинкам мистерии с тем, чтобы мы как бы от себя напали на искупление,
пережив катарсис, искупление в искусстве”, – первая часть цитаты из Сковороды,
вторая – из Мандельштама; так вот игре противопоставляется «мировая клеть, которую с помощью своих категорий построил Кант» – и именно об этом: «Божье
имя, как большая птица, // Вылетело из моей груди. // Впереди густой туман клубится, // И пустая клетка позади…». Клетка-клеть кантовских категорий противопоставлена свободе Духа Святого и исполненного Им художника-поэта-странника,
играющего, поскольку творящего. Грудь мира, его категориальная клетка тесна для
Божьего Имени (= свободы) и Оно, как птица, вылетает из клети категориального
мышления на свободу. Позади остается пустая клетка/клетка мира/грудная клетка», с. 107.
ПРИЛОЖЕНИЕ
СТРАСТНОЙ ЦИКЛ
И АВТОКОММЕНТАРИИ К НЕМУ
Автокомментарий к стихотворению более чем опасен. Если текст
требует пояснений, то это плохой в художественном смысле текст.
Если требуются пояснения самому автору, то зачем он писал? В то
же время существуют такого рода произведения, смысл которых объективирован и вынесен за пределы авторского сознания самим качеством сообщаемого, его семантической массой. Очевидно, что стихотворения, темой которых становятся сюжеты метаисторические,
метафизические, религиозные – перестают быть частным делом автора, хотя он и только он отвечает за их неслучайность.
Но мне менее всего хочется переводить факт написания «Страстного цикла» как раз в проблему общественную или публичную. Зная,
как писались эти стихи, я хотел бы поразмышлять над тем, как вообще может осуществляться такого рода поэзия, на каких путях человеческого самопознания евангельская тема перестает быть вопросом
спекулятивным и превращается в хлеб насущный, в категорический
императив соучастия тому, что случилось внутри поэтического текста.
Я сознательно не буду говорить об исторической или культурологической части проблемы: об этом написано слишком много. Я попробую определить то, как может осуществиться стихотворение на
библейскую тему сегодня, во времена политкорректности, языковой
редукции и постмодернистского релятивизма.
Типологически библейский текст может осуществляться как иллюстрация; как комментарий; как сакральное пространство; как
спекулятивное рассуждение; как свидетельство веры; как исследование; как дидактическое высказывание. Но, следуя моей типологии1,
библейское стихотворение в идеале должно стремиться к текстусуществованию.
1
См. первую главу книги: «Паскаль и Державин: текст в религиозной жизни, типоло-
гия, функционирование, оформление» (Текст-сообщение и текст-существование).
279
280 ПРИЛОЖЕНИЕ
Прощенное воскресенье
Доходя к своему окну один,
Вспоминая строки далеких эдд,
Я сосульку вижу в разрезе льдин,
А в ее сердцевине – свет.
Это снежной бабы костел во дворе
Воздвигает детство до ноты Ля.
Это скрип заходящих в себя дверей
Над одетой в себя земля.
Для чего Ты удвоил меня, Господь?
Отлучив луч речи от ласки двух?
Где играют дети – в победе плоть,
Где рыдают их – побеждает дух.
Боже, Боже, возвах из той глубины,
Где народы и страны сплелись в ком,
Я ослеп на врагов. Что ж горечь вины
Рвет и рвет мне горло чужим куском?
1991 г.
Львовское готическое детство, «луч речи», идущий из точки обретения земного бытия в Божественную бесконечность, плач Марии
у креста, как символ победы духа над плотью, и страшный вопрос:
почему первородный грех связал нас всех общей виной? Земля «одета
в себя», то есть отдана земле, двери человеческого жилья (даже если
это родной дом) тоже «заходят в себя», замыкаясь в стенах памяти,
но первородный грех, связывая человека с глубиной земли, «где народы и страны сплетись в ком», одновременно требует от него усилия преодоления. Чтобы победить рвущую горло при всяком дыхании «чужую» вину, следует принять закон любви, то есть «ослепнуть
на врагов», обратить свой взор внутрь собственной души, перенести
вину с иного на себя.
Это и значит – простить и попросить прощения у других. Прощение обращает вектор самодостаточности в вектор достаточности других для самости. Самость как ego, направлена на себя, чувство вины
уничтожает самость, обращая ее к чужому страданию. А помнить о
чужом страдании – просить прощение за свое соучастие в несовершенстве мира.
281ПРИЛОЖЕНИЕ
Вербное воскресенье
Пахнет прелыми ветками. Медленный дым
Головою качает над речкой и лесом,
В ломком палевом плате, светло и чудесно,
Тишина повисает над миром самим.
Ива руки сгибает пластичней, чем мим,
На песчаной косе под провисшим навесом
Черепахи-лежанки, сгрудившися тесно,
Левитановским воздухом дышат одним.
Желтый цвет растворяется в сером, огни
Разобщенных костров сквозь лесную завесу
Серебрятся, как котики, с бархатным блеском.
Скрип горящих поленьев, тепло и над ним
Человек появился и сразу исчез Он…
И ворота открылись в Иерусалим.
1983 г.
Первое, самое раннее стихотворение в цикле. Написано до крещения. В нем Христос – еще только предчувствие, человек, который
может быть Богом, может войти в распахнутые ворота Иерусалима,
но Он как Бог еще до конца не открыт моему вопрошанию. Как у
Хайдеггера: сокрытие открытого и распахнутость сокровенного. Топос стихотворения – топос родного города: Киев, Труханов остров,
сырой песок. Топос человеческого места предокрывает топос места
сакрального, но пока еще ему не соответствует. Конкретность моей
жизни: точное описание днепровского пляжа, – еще только ищет
конкретности Христа (и Бог пока еще Человек, хотя и с большой буквы, и уже чудеса творит). И скрип горящих поленьев пока еще громче
криков «Осанна!».
Великий Понедельник
Притча о бесплодной смоковнице
– Бесплодная, почто в коре твоей сухой
Нет влаги для продленья жизни,
И листья ссохлись, не польстясь весной,
И смертью кажется ветвей нагой покой,
И корни кривятся в немыя укоризне?
– Как будто бы все сну посвящено,
И гнется ствол, что старческие плечи.
282 ПРИЛОЖЕНИЕ
Без веры только прошлое одно
В мир раскрывается со скрипом как окно,
А будущее встретить нечем.
Весна придет цветеньем полноты,
Но я ее свидетелем не буду.
Я не смогу, когда коснешься Ты
Моих ветвей, в ответ свои листы,
Как душу, протянуть навстречу чуду.
– Тянуть корням сквозь жар живой воды,
Чтоб листья напоить хотя б немного.
Но впредь уже не принесут плоды,
(Забыт Эдемский и Земной сады)
Те, кто себя не сберегал для Бога.
Страстные седмицы
1998, 1999, 2000 годов.
Странным образом, именно мое непонимание того, почему Спаситель так поступил с бесплотной смоковницей, разорвало текст на
три части. И последняя строфа возникла через два года после начала:
в третью из последовательных страстных седмиц. И было странно, что
стилистически и композиционно стихотворение читается как единое
целое. Будто на каждую из частей мне отмерялось определенное число энергии и слов, ровно отсчитанных от конечной суммы. Капля за
каплей, шаг за шагом. Воцерковленному сознанию подобный опыт
знаком. От неведения к пониманию. Будто постепенно входишь в
новозаветный текст, как неопытный пловец в море. И с каждым движением вперед открывается нечто новое, причем частота и глубина
приоткрывшегося прямо пропорциональна степени духовного напряжения во дни Поста.
Великий Вторник
Притча о зарытом таланте
Сон есть паденье вовнутрь себя,
Себя самого.
Притча о том, как талант истребя,
Нищего
Облик пребудет вовек на тебе,
То есть ты
Дар закопал в яме-судьбе
Под кусты.
283ПРИЛОЖЕНИЕ
Куст не горит, если золото под
Ним.
Луч ускользает, таков исход –
Дым.
Мера таланту дана не песком,
Не
Добрым хозяином, и не пешком –
Дней.
Передо мною его возврат:
Твой приговор.
– Где мой талант? Раб, а не брат.
Неслух, вор!
Кто преумножит, возьмет еще
У того
Кто потерял, этот расчет
Строг,
Но справедлив: возрастать одним,
Кто в трудах
(Мы увеличим свой скарб, продлим
Труд и страх),
И упадать в вечную тьму,
На дно,
Тому, кто хранит только то, что ему
Дано.
Страстная седмица 1998 г.
Едва ли не самая важная притча для человека, дерзнувшего использовать свой дар (талант – мера денежная, но в русском языке именно
мера дара). Ключевые слова: куст, огонь, талант, преумножать, упадать, дно. Как горящий куст перед Моисем дал ему дар и Моисей обрел слово и голос, чтобы призвать свой народ следовать Господу, так
и талант дается человеку, чтобы он преумножил его, то есть старался
услышать голос Бога. В противном случае, если дар-талант утерян
или даже сохранен («если золото под ним»), но закопан, то «куст не
горит…» Золото-дар-талант должны гореть, тогда вспыхнет и куст.
Куст горящий противопоставлен бесплодной смоковнице, свой дар
плодоношения не исполнившей. Думаю, не случайно и то, что начало «Великого Понедельника» и написание данного стихотворения
приходятся на одну седмицу, и даже на один день этой седмицы – Великий Вторник 1998 года. Что касается сна, то это отголосок несогласия с Фрейдом – не из снов, то есть бессознательного, произрастает
талант, он дается извне, но должен быть принят нутром, всем существом того, кому дается.
284 ПРИЛОЖЕНИЕ
Великая Среда
Егдá низринулся, чрево его
Разселось и выпало все из него.
Близ ветел колючих, над жухлой травой
Качаться ему и трясти головой,
Но слову не биться в гортани ущербной,
Захлестнутой хлесткой веревкой как вербой.
Где земле, горшечник, где короб монетный?
Все тьма поглотила и смрад послесмертный,
Когда бы не Пасха, явленье Среды
Наполнило Мир теми, кто из воды,
В чешуях и зубьях, голодные, злые
Со дна поднимались, для света чужие,
Подобно его иглоперстым ладоням,
Уже не горстями, но лапами, в гоне
Все тридцать скребущих поверхность монет
Серебряных, чтоб обозначился след
В долину, что названа Акелдама,
Где смерть принимает входящих сама.
Багровою ртутью горит суходол
Для тех, кто изменой кошель приобрел,
Для тех, кто лобзаньем предаст Господина –
И древо дрожит – и скрипит крестовина.
В кровавой земле за долиной Гинном,
Ждет глина подземная – странников дом.
Не та, из которой Адам сотворен,
Скудельный замес для конечных времен.
Его обожгут только вольные страсти,
В огне сочетая разъятые части.
И цельное тело воскреснуть готово,
И полнится ниша для света и Слова.
Пуста корванá. Возвративший монеты
Невинною кровью измучен, как светом.
Душой злоречивый, в жестокой петле –
Висит над землею, ненужный земле.
А кто ею принят и в ней умирает,
Для будущей жизни, как Бог, воскресает.
Страстные седмицы
2000 – 2002 гг.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]