Повествование Артура Гордона Пима из Нантакета

Послесловие

уже не может рыдать, сама чрезвычайность событий заставила его во всем признаться без слез.

В рассказе «Черт на колокольне» таинствен-

ный визитер, гражданин мира злых духов, застав-

ляет часы бить в полдень тринадцать, а не двенадцать раз, и тем самым разрушает благополучное самодовольство голландского городка (явная ка-

рикатура на Нью-Йорк, изначально Новый Ам-

стердам) — даже кошки и свиньи, не получившие

вовремя пищу, устраивают бунт, что уж говорить

о жителях, сразу после сбоя переставших следить за плитами и каминами. Известно, что дьявольские образы По вдохновили Достоевского на написание разговора Ивана Карамазова с чёртом: чёрт, пытающийся убедить Ивана Карамазова, что если земля много раз погибала от обледенения, значит, время относительно, и рай лишь иллюзия, до которой надо идти «квадрильоны лет», — фи-

лософский собрат черта на голландской колокольне, только карамазовский пытается нарушить временную меру не отдельного города, а всего челове-

чества.

«Падение дома Ашеров» — казалось бы ро-

мантическая история о том, как материализуются

книжные фантазии, — на поверку оказывается со-

всем не такой простой. Книги до сих пор воспринимаются скорее как способ успокоить душевные

341

Александр Марков

переживания и тревоги, как лекарство от суеты и преждевременных решений. Для этого немало оснований: известно, как богатое воображение смягчает нравы, потому что человек с богатым воображением всегда может построить такую стратегию поведения, чтобы меньше ссориться с соседями и вызывать злобу и раздражительность. Да, это так, но По первым открыл, что наоборот, дурные предзнаменования в книгах могут стать дурными

событиями реальности; а кончина сестры, которая,

как кажется герою, была похоронена заживо — лучшая метафора творчества как умерщвляющей силы, препарирующей воспроизводимые им фор-

мы, о чем Александр Блок точно написал:

Душу сражает, как громом, проклятие: Творческий разум осилил — убил.

«Вильям Вильсон» первый рассказ о двойнике, доппельгангере, в 1844-м переведен на француз-

ский — так По стал известен Европе. «Двойник» Достоевского (1846) и «Тень» Андерсена (1847). Вроде бы, любой такой рассказ — сатира на амби-

циозность маленького человека, способного воображать себя кем угодно, но в конце концов споты-

кающегося о самого себя. Но у По герой вовсе не

просто боится своего двойника, он боится, что он

342

Послесловие

двойник несовершенного мира, и потому худший грешник на земле. Платоническая идея человека как микрокосма и мира как макрокосма оказалась вывернута наизнанку, — стоило только заменить зеркала божественной ясности на зеркала дьявольской гримасы: человек искажает до невыносимости тот мир, который и так полон подменами и искажениями. Таков ад художника — и по сути все рассказы — об этом аде.

Повесть о Пиме вписывается в ту программу,

которая намечена в рассказах: невозможность правильно воображать себе время и, следовательно, спастись от рутины земного существования, пре-

вращающей в ад любые усилия художника. Главный герой — неопределенный искатель приключений,

авантюрист, стремящийся разорвать со своими родными и отправиться на поиски счастья в иных морях и океанах. Но при этом он пытается не разрушить логику времени, подстраивая так, чтобы родители получали его письма до тех пор, пока он не исчезнет в океанской дали. Так дается новая версия грехопадения: грехопадение есть стремление любой ценой соблюсти некоторые правила вре-

менного взаимодействия, скрыться как прародители за листьями времени, хотя искомый идеал, океанское познание добра и зла, или как сказал бы Фрейд, «океанское ощущение», требует сломать

343

Александр Марков

всю структуру времени. Герой пытается угождать времени, отрицая его — и так оказывается изгнан

вмир слез и страданий, которым и становится бескрайний и бесплодный океан, прикрываясь, как и было сказано в Книге Бытия, «одеждами кожаными», или «падалью» как в стихотворении Бодлера.

В«Философии сочинительства» (1846), теоретическом автокомментарии к «Ворону», По доказывал, что главное достоинство произведения, включая повесть и роман — читаться запоем, чтобы бытовая суета не смущала глубину переживания от созданного автором «поразительного эффек-

та». Но По сразу признался, что до конца этот

принцип удается выдержать разве в стихотворении: при чтении повести всегда что-то заставит от-

влечься. Вероятно, По имел в виду и обстоятельства публикации повести: она вышла в «Южном литературном вестнике», где По уже не работал

вштате, несколькими выпусками, под действительным именем автора.

Мы привыкли, что сначала идет литературная

мистификация, потом ее разоблачение: Иван Пе-

трович Белкин, пасичник Рудый Панько или Черубина де Габриак появляются на обложке, но настоящий автор быстро становится известен. Здесь было наоборот: сначала повесть вышла как по-

344

Послесловие

весть Эдгара А. По, а затем была переиздана отдельной книгой как якобы подлинные записки Артура Г. Пима, с предисловием от лица Пима

иуказанием, что в журнале пришлось подписать ее именем одного из сотрудников, потому что иначе никто бы не поверил в достоверность описанных событий. «Пим» даже обвинил По в неумении понять намеки в его записках — но при этом одна неувязка осталась: записки обрываются

«в связи с внезапной и трагической кончиной ми-

стера Пима» — но кто о ней сообщил, если Пим погиб, а По — не достоверный редактор-свиде- тель? Неувязка тем ярче, что «Пим» разоблачает

«По» как корыстного суетливого журналиста, который поторопился отдать в печать труд его

жизни, даже не посоветовавшись.

Ключевым для понимания этой неувязки оказывается само название. В оригинале произведение называется просто «повестью» (narrative), The Narrative of Arthur Gordon Pym of Nantucket, что удачно переводили как «Сообщение Артура Гордона Пима» или «Повествование Артура Гордона Пима»: слово «приключения» появилось во

французских переводах. Артур Гордон Пим —

ирассказчик, и герой рассказа; он связывает события в единое целое, но мораль этих событий всегда равно невероятна для героя, автора и читателя —

345

Александр Марков

именно из-за этой непостижимости морали так и не ясно, кто «автор».

Хотя отдельной книгой повесть была издана

впрестижном нью-йоркском издательстве «Хар-

пер и братья», читательского успеха она не имела. Вероятно, техника «саспенса», напряженного ожидания худшего, причем ожидания героем, а не

читателем, была еще непривычна. Благодаря До-

стоевскому такая техника стала нормой: Мышкин,

впостоянном страхе перед возможным эпилептическим приступом, или Раскольников, понимаю-

щий, что все вокруг себя ведут нормально, но про-

должающий оставаться в собственной тревожной ненормальности. В конце концов, саспенс стал основой кинематографического триллера, — но он бы никогда не заработал без литературных заслуг По и Достоевского.

Когда мы говорим о сюжете повести Эдгара А. По, важно отметить несколько важных моментов, не вполне ясных для нас, далеких от эпохи парусников. Прежде всего, первый большой эпизод книги герой проводит в трюме бывшего китобойного судна, в конце концов оставшись без еды, пи-

тья и помощи. Необходимо понимать, что для того, чтобы оставаться незаметным (учитывая, что матросы могут проверять трюм в любое время дня и ночи), надо было прятаться в пространстве меж-

346

Послесловие

ду бочками — бочки единственные сохраняли форму, тогда как любые другие товары, как прямо подчеркнуто в книге, могли распухнуть от влажности, быть сжатыми бортами во время шторма и тем создать угрозу жизни нежелательному пассажиру. Эдгар А. По впервые писал о кораблях как о сложных инженерных сооружениях, товары на которых — тоже часть инженерного решения, а искусство корабельщика, который должен не просто не подве-

сти корабль под волну, но не допустить, чтобы вол-

ны его разрушили, оказывается искусством не только быстрого расчета, но и быстрой интуиции. Капитан корабля в мире По — лучший образ ро-

мантического деятеля искусства, охотно слушающего музыку инструментов, но и сопоставляющего

ее с внутренней музыкой.

Бунт на корабле, образующий сюжетную завязку, хотя и отсроченную для героя, интересен тем, что не является результатом сговора в чистом виде: между бунтовщиками, с излишней жестокостью расправившимися со всеми остальными на корабле, с самого начала не было никакого единства. Такое замечание в духе романтической иро-

нии очень отличается от классического понимания сговора как нерушимой договоренности ради низких целей, которая непременно должна быть взломана извне, скажем, подкупом одного из его

347

Александр Марков

участников. Скорее, классический сговор образуют дикари во второй части повести — но оказывается как раз, что он не может быть уничтожен иначе, чем истреблением большей части всего дикарского племени взрывом на корабле, что и позволяет главному герою бежать. По сути, По дал очерк партийной демагогии, показав, как именно она работает.

Наконец, связывающий первую и вторую части повести эпизод дрейфа на перевернутом корабле — не просто одна из подробностей невероят-

ных приключений. Перевернутый корабль, словно

чудо-кит или земля, становится кормильцем героев (на дне оказывается множество моллюсков), а потом они пробиваются в трюм к съестным припасам. Поэтому это, наверное, одна из самых убедительных в мировой литературе метафора земликормилицы, а уж с чем сопоставлять ее — с чудо- юдо-рыбой-китом П.П. Ершова или с Моби Диком как бунтующей против людей землей — уже дело современного читателя.

Если «Моби Дик» Г. Меллвила (1851) — китобойная энциклопедия, то повесть об Артуре Гордо-

не Пиме — морская инженерная энциклопедия: мы узнаем, без каких частей корабль еще может остаться на плаву, а без каких — нет, при каких условиях потерпевших кораблекрушение подберут,

348

Послесловие

а при каких — нет. Данный энциклопедизм нормативен для романа как жанра, который всегда может быть назван лавкой древностей уцененных жанровых форм; но особенность По — в исследовании минимальных условий того, что эти энциклопедические знания заработают. Перед нами не «сирота

в лавке древностей» как в мире романов Диккенса

и его бесчисленных последователей, а убежавший от родителей персонаж, с изумлением открывающий для себя, что на корабле существуют и древности, и странные предметы, и они непременно пригодятся для выживания. Именно такой мир странных необходимостей был не очень понятен

читателю, пока не стал каноном в «Цветах зла»

Бодлера, где самое причудливое и диковинное, отринутое хорошим обществом, и есть самое необхо-

димое. «Падаль» Бодлера, лошадь, с чьим оскалом лирический повествователь сравнивает улыбку лю-

бимой женщины, которую все равно ждет гроб —

не пришла ли прямо из мира приключений Пима,

сначала задыхающегося в трюме после китовой па-

дали, потом среди трупов матросов, потом на тру-

пе перевернутого корабля пытающегося мешать

вино с губительной морской водой, лишь бы выжить.

Повесть Эдгара Аллана По долгое время уступала по популярности его рассказам. Но зато

349

Александр Марков

в 1857 г. ее переводит на французский язык Шарль Бодлер, а в 1861 г. на русский — Егор Моллер под редакцией Ф.М. Достоевского. Бодлер переводил повесть для журнала «Монитёр», надеясь спастись от банкротства, одновременно вычитывая гранки «Цветов зла»: приближение публикации главной поэтической книги обнадеживало Бодлера-переводчика. Достоевский рассчитывал так же рассчитаться с долгами благодаря

выпуску журнала «Время», который и украсила

переведенная повесть — и Достоевский надеялся, что в журнале выступят и русские писатели, работающие в том же духе — хотя в конце концов

главным русским учеником По остался он сам. После этого повесть и на французский, и на рус-

ский, и на многие другие языки переводилась

многократно — не успевал ослабеть интерес чита-

телей к одному переводу, как появлялся другой,

охватывающий новую аудиторию: например, пре-

жде читали ради экзотических приключений, те-

перь в дело включилась аудитория, любящая по-

знавать строение планеты.

Самые известные подражания повести о Пиме — «Ледяной сфинкс» Жюля Верна (1897) и «Хребты безумия» Г.Ф. Лавкрафта (1931). В обеих повестях действие происходит в Антарктике, до которой как будто бы добрался Пим. Жюль Верн

350