Новая историческая психология. Монография
.pdfГлава третья. Эпистемологический невроз гуманитарности и как он излечивается
мых метатезисами; б) набор объяснительных или герменевтических положений, называемых гипотезами, которые часто формулируются в отношении к модели; в) набор дескриптивных положений, называемых тезисами-данными (data-thesis)”(ibid).
Тезисы метастраты разделены на метатезисы о мире (Weltanschauung) и эпистемологически-гносеологические метатезисы. Наиболее важной частью психологического Weltanschauung’а является картина человека. Кроме того, он включает психофизическую проблему (отношение души и тела) и представление о типе детерминизма. Таким образом, метастрата состоит из философии мира, дающей образ мироздания и человека в нем, и философии науки, перелагающий мировоззрение в категории научного познания отдельных наблюдениях и их взаимосвязях. Цель метастраты – создать базис понимания, концептуальную рамку, междисциплинарную матрицу. Цель гипотетической страты – систематизировать информацию в виде объяснений, формирующих каузальные отношения между фактами, а также в виде интерпретаций, создающих устойчивые значения. Цель страты данных – получение информации, научное использование чувственности в соположении с приборами. Однако значение этой страты Мадсеном недооценивается. Между тем, нормализированная конфигурация знания, которое Мадсен называет парадигмой, аксиоматико-рефлексивно-инструментально, когиматично. Так, в соположение чувственности и априорных принципов чистого разума определял науку Кант. Инструмент же чувственность «онаучнивает», опосредует в соответствии с убеждением, что современная наука находится в родстве с техникой и производством (как производство знаний). Этим современная наука отличается от досовременной (которая есть книжная ученость) и постсовременной (которая есть преимущественно информационный поиск).
Мадсен значительно более чем Кун ориентирован на гуманитарное знание; ведь он – историк и теоретик психологии. Уже сам текстологический крен его науковедческого построения – шаг в сторону гуманитарности. Теория есть текст, согласующий по принципу экономии мышления разнородные суждения. Теория среднего уровня, т. е. средняя страта гипотез, составлена из вероятностных суждений вокруг предмета-модели. При повышении степени обобщения, ее объем расширяется до образов и концептов мира и человека, наполняется суждениями философского звучания и меняет гипотетическую модальность на аподиктическую. Это и есть теория высокого уровня, она же метатеория, она же парадигма. Звание парадигмы, надо понимать, дается за такую согласованность суждений по вертикали, которая позволяет тексту высту-
81
Часть первая. Пропедевтика психолого-исторического знания
пать в качестве представителя всех ступеней исследования и вести диалог с другими текстами такого же уровня по горизонтали. В «полном научном тексте» внутренние шумы приглушены. Однако они тут же проступают, как только мы начинаем «прослушивать» отдельный текст. Тогда вступает в силу порядок децентрации, разделение связного документа на автономные смысловые локусы и слои. Оказывается, что ряд положений разнороден. Парадигма появляется при высокой степени согласованности высказываний. В парадигмальных текстах разнородность суждений не достигла уровня противоречий. Однако так можно судить только в первом приближении. При втором – она выступает в виде разнородных суждений. То, что Мадсен ставит через запятую, оказывается противоборствующими началами. Процедурный момент оттеснен за скобки, хотя Мадсен и утверждает, что прямо философские положения не принимаются. Некоторое умаление роли приборно-проце- дурного момента не говорит, что он будет элиминирован. Сгладить различие между стратами не удается. Различия присутствуют. Они ведут в разных направлениях, поскольку понимание парадигмы, как единства страт, преобладает над узко понимаемой теорией с ее предметно-фактурным сегментом – моделью, разъясняемой или описываемой. Ради такого синтеза он, ученый, «склеивает» в единых позициях разные положения. В частности, гипотезу (рассуждение) и предмет-модель, объяснение и понимание (герменевтику), значение и смысл. Такое «склеивание» для психологии является просто констатацией ее «кентаврической» конструкции. При более подробном обсуждении понимание-герменевтика-смысл и объясне- ние-рассуждение-значение расходятся так, что части разделяются и преобразуются в подобия двух отдельных научных организмов: гуманитарной психологии и естественнонаучной психологии. Затем, правда, оказывается, что «чистая гуманитарность» и «чистая естественнонаучность», скорее, исключение, идеальные модели. Исследовательские средства находятся в общем распоряжении всего научного сообщества и науки различаются не качественно, а скорее, количественно, пропорциями общеупотребительных приемов, из которых они составлены. В тяготении к обобщенному понятию научности, некоторые стремятся приобщиться даже к таким методам исследования, которые данной сфере познания не свойственны (таков так называемый мысленный эксперимент, которым гуманитарии хотят подчеркнуть, что и их сфера есть подобие нормальной науки с методом). Однако, чтобы избежать эпистемологического невроза, нужно отклонить указанный соблазн и возвратиться на более извилистый, но и «более собственный» путь человекознания.
82
Часть вторая
Теоретические основы новой исторической психологии
Глава первая
Дискуссии об исторической психологии
Предыстрия: Вико-Декарт. Дискуссия об исторической психологии как специальной гуманитарной дисциплине обрамлена более общими методологическими соображениями о соотношении естественных и социально-гуманитарных наук. Если «внутреннее» ядро прений завязалось не раньше появления истории и психологии как двух отдельных профессиональных наук Нового времени, т. е. около середины XIX в., то его общеметодологическая оболочка существует дольше. Архитектура европейской науки Нового времени просматривается с XVII в. С этого же времени становится ясно, кто архитекторы. Это отцы европейского естествознания – Галилей, Декарт, Ньютон, Лейбниц, которые еще и философствуют или отводят эту роль тем, кто философствует principalement. Возводимая ими и по их лекалам европейская наука к XVIII в. – уже явственно предстает как сооружение естественнонаучного стиля и вкуса. Однако строится она не на пустом месте. Существовавшие со времен Средневековья гуманитарные занятия, Humaniora, никто не отменял. Потерявшее монополию основополагающей учености, книжно-ри- торическое знание не теряло ни культурных претензий, ни запаса эвристических идей. Готовился очередной синтез, свойственный европейской модели развития. Ее отличие от восточной в том, что она избегает альтернативы «разрушение или воспроизводство старого». При качественных изменениях в обществе сохраняется высокая преемственность эпох.
В предыдущем крупном культурном синтезе эта модель смогла свести, казалось бы, несовместимое: греческую мысль и библейскую веру. Теперь брались не менее поляризованные начала: математизированное неаксиологическое изучение природы (опора технической цивилизации) и книжно-риторический свод традиционных ценностей. Я не имею возможностей и намерений излагать генезис новоевропейской науки, тем более – цивилизации. Однако попытаюсь определить, что именно и как синтезируется в науке об историческом человеке. По ряду причин наша дисциплина оказалась предельным случаем гуманитарности в сообществе психонаук. Только она занимается толкованием текстов и не имеет
83
Часть вторая. Теоретические основы новой исторической психологии
живого испытуемого для экспериментальных исследований. Это было источником громадных затруднений для ее психологического самоопределения и временами обсуждалось на уровне технических согласований аппаратов двух наук. Но вопрос, конечно, не технический и в указанной плоскости нерешаемый. Он относится к сути перехода от одного типа знания, традиционалистского, к другому, современному. В первом типе знания человеческие ценности просто переносятся от поколения к поколению. Во втором же – эти ценности изучаются, т. е. ценностный перенос во времени блокируется или, по крайней мере, затрудняется.
Итак, зародыш новоевропейской дискуссии об исторической психологии можно усмотреть еще в XVIII в., в книге Дж. Вико «Основания новой науки об общей природе наций». Слово «историческая психология» в те времена еще не придумано, да и термин «психология» еще не в ходу, однако труд итальянского мыслителя – подлинное обоснование науки о человеке в его истории, и труд – полемический. Автор «Новой науки» диспутирует с Декартом и с картезианской логикой А. Арно и П. Николя. Эту логику Вико уличает в неоригинальности, декартовскую же доктрину человека – в непригодности для жизни, так как нарисованного Декартом человека «не существует в природе» (Вико, 1940, с. 485). Вико преклоняется перед Платоном и Тацитом. Они, а не Декарт, представляют для него подлинных исследователей человека. «Тацит видит человека таким, каков он есть, а Платон – таким, каков он должен быть… Тацит нисходит во все те установления пользы, которые среди бесконечных и иррегулярных случайностей, среди коварства или удачи могут создать человека практически мудрого» (цит. соч., с. 489). Вико ценит древнеримского историка за искусство воссоздания характеров, у греческого же философа надеется найти приемы постижения прошлого, которые позволяют проникать в глубь поэтических мифов. Профессор захудалого Неаполитанского университета вознамеривается опровергнуть авторитет Р. Декарта в том, что касается трактовки науки. Французский мыслитель в начале «Правил для руководства ума» утверждал единство познавательного метода: «… все науки являются не чем иным, как человеческой мудростью, которая всегда пребывает одной и той же» (Декарт, 1989, с. 78). Его итальянский оппонент уверен, что мышление разнообразно. Против логико-математического метода он выдвигает другой, ис- торико-филологический. В век, когда наблюдение и эксперимент были опорой независимых исследователей, профессор из Неаполя имел смелость довольствоваться этимологическим толкованием слов, образец которого он нашел в «Кратиле» Платона. Итальянец
84
Глава первая. Дискуссии об исторической психологии
восхваляет логику Аристотеля, метафизику и риторику XVI в. Его произведение воспринималось как старомодное и реакционное. Как отмечает Гадамер, «проект «новой науки» основывается на старых истинах» (Гадамер, 1988, с. 61), «Вико жил в нетронутой традиции риторико-гуманитарного познания, и ему оставалось лишь обновить всю значимость ее неустаревших прав» (цит. соч., с. 65–66). Смысл традиции «уже недоступен для осознания наукой XIX века» (там же). В начале же XVIII в. естествознание и гуманитарные занятия выступают на равных. Вико не очень-то стремится дополнить науки о природе науками о духе. В этом его отличие от Дильтея
идаже от более близкого Гердера. Эпистемологический дуализм станет гуманитарным геройством в век непререкаемого авторитета естественных наук. В начале же XVIII в. физико-математическое знание еще не кажется венцом человеческой мысли. Вико считает возможным обойтись без наук о природе. Его аргументация состоит в том, что природу создал Бог и посему ее суть для человека закрыта, продукты же рук, ума, фантазии земных существ – совсем другое дело. «Человеку понятно лишь то, что сделано им самим» – повторяет неаполитанский профессор.
Наука без естествознания – весьма фантастическая картина. Однако книга Вико не фантазия, а довольно любопытный опыт гуманитарного монизма, удостоенный лишь недоуменного пожатия плеч в век восходящей технической цивилизации. Благодаря Вико мы знаем, что монизм может быть не только естественнонаучным, но и гуманитарным. Конечно, нечто подобное можно вычитать из гносеологии Средневековья. До Нового времени ученые толкуют тексты; говоря современным языком, они гуманитарии. Рукомесло механических устройств, исчислений, препаратов, рудознатства, врачевания и т. д. допускается для нужд человеческой жизни, но ему противопоказано углубляться в сущности. Это не его занятие. В книге мира часть глав отведена природе. Свойства планет, минералов, растений, живых тел определяются в таких же диалектических дискуссиях и книжных экзегезах, как атрибуты Бога, ангелов, души; к ним ищут символические толковательные ключи, как и к самым возвышенным предметам.
Но роль «новой науки» не исчерпывается только обновлением тысячелетних прав книжной учености на фоне нарастающей конкуренции естествознания. Книга Вико – такой же новоевропейский познавательный проект, как и добившиеся более звездной судьбы труды Декарта, Локка, Лейбница. Вико не менее, а может быть,
иболее, чем его коллеги-конкуренты с естественнонаучным уклоном, секуляризованный мыслитель, поскольку заменяет картину
85
Часть вторая. Теоретические основы новой исторической психологии
Творения на историю человеческих креативностей. Против логи- ко-геометрической последовательности, выращиваемой из cogito с помощью приборов, он предлагает протяженность эпох, выращиваемой гражданским сознанием с помощью художественного воображения.
Разные способы построения времени: исторический и физи-
ческий. Итальянский профессор хочет воссоздать облик и последовательность ушедших поколений, опираясь на то, что ими создано. А создано немало, и науке об историческом человеке есть, что изучать. В первую очередь – миф, язык, религию, поэзию. Исследуя это наследие человечества, можно понять, что первоначальный язык человечества – образный и, что, как это ни удивительно звучит, поэзия возникла раньше, чем проза. Она адекватна двум эпохам человечества, которые Вико называет «век богов» и «век героев». Следующий затем «век людей» пользуется более соответственным его нравам логическим выражением.
Вико был младшим современником И. Ньютона. Две очень различные фигуры европейской мысли сходятся в интересе к темным символическим текстам. Про Ньютона-нумеролога можно сказать, как о Вико, что он повторяет старые истины. Во всяком случае, привязан к старым загадкам. И великий физик, и профессор риторики в сокровенной части своего мировосприятия не отделились от пуповины креационизма и лелеют вполне средневековые сверхзадачи. По циклам человеческой истории Вико мечтает заглянуть
вцели Провидения. Ньютон же, как выяснилось, солидную толику своего математического гения уделил определению даты конца мира. Указанные искания двух умов ранней современности посредневековому анагогичны, заглядывая в тайную тайных Творца. Только пользуются они разными приемами. Вико применял этимологические толкования слов и сравнение писаных историй разных народов. Ньютон искал заветное число в Апокалипсисе с помощью математических вычислений. В ретроспективе новоевропейской науки позитивные результаты двух доктрин отрезаны от их эзотери- чески-эсхатологической подпочвы и оценены с точки зрения вклада
втеоретико-эмпирическое знание. Достижения Вико, конечно, несравнимы с ньютоновскими, но и неаполитанский профессор позитивным наукам кое-что оставил. Во-первых, принцип анализа человека по его произведениям («человеку понятно лишь то, что сделано им самим»). Правда, оригинальное «понять», наверное, все-таки не есть «узнать». Скорее, заглянуть в Замысел, передать состояния людей, уже такое испытавших. Во-вторых, передать. Новая наука есть воспитание наций на примере прошлого. Сам циклизм исто-
86
Глава первая. Дискуссии об исторической психологии
рии изменить нельзя. Он установлен Вико «научно», посредством сравнительного метода. Время богов сменяется временем героев, а потом следует время людей. Вслед за этим цикл повторяется с начала. Однако качество истории может быть улучшено, поскольку человечество имеет память и способность учиться на примере прошлого. Историко-антропологический проект знания настаивает на коллективном характере научного самопознания. Этим он отличается от естественнонаучного. Декарт пишет, что «большинство голосов не является доказательством, имеющим какое-либо значение для истин, открываемых с некоторым трудом, так что гораздо вероятнее, чтобы истину нашел один человек, чем целый народ» (Декарт, 1989, с. 259). Для Вико же истины истории и предания, верования народов – одно и то же. Не составляет исключение и разум, являющийся на последнем витке цикла. Суть новой науки состоит в распространении гражданских добродетелей. Чем больше людей охвачено знанием – тем крепче устои общественного порядка, и тем благоприятнее будет протекать следующая фаза исторического круговорота.
Предполагаемая «Новой наукой» универсальная история психологизирована. Ирония, однако, в том, что когда в поддержку истории человеческих эпох появится наука психология, она будет приводиться к тому логико-математическому методу, противовесом которому Вико и мыслил свою науку. Несмотря на то, что попытка Ньютона привязать историческую хронологию к историческому времени окажется столь же неудачной, как и попытка Вико трактовать математику с помощью риторики.
На следующем витке научных обсуждений историческая психология появляется как предмет и как обозначение научных занятий, соприкасающих историософию с эмпирическим изучением человека. Историософия шла от немецких романтиков и от Гегеля. Вкладом романтиков был «дух народов», который они изображали в художественных образах. Для Гегеля дух был диалектическим превращением идеи. Искания « духовной сути» разных народов не ограничивались художественными зарисовками и философскими системами. Говорили и о науке, которая взяла бы на себя труд систематических и обоснованных фактами доказательств. Такую науку намечал в XVIII в И. Г. Гердер; его труд представлял собой беллетризированую всеобщую историю от начала Земли до нового времени. Жанр таких многостраничных компендиумов, объединявших массу сведений по физиологии, физической антропологии, этнографии, истории вокруг рассуждений о месте человека в мироздании продолжал существовать в Германии и далее. С
87
Часть вторая. Теоретические основы новой исторической психологии
1850-х годов он попеременно обозначается или как антропология, или как психология. Последний термин получает преобладание по мере того, как дисциплина под указанным названием получает обаяние точных лабораторно-математических занятий. С этого времени ведут начало опыты по скрещиванию гегелевско-романтической историософии с наукой о психических функциях. Первоначально это делалось довольно безыскусно и прямо: как применение заимствованных из передового знания объяснений к народно-духовному материалу. Термин «историческая психология» пущен в научный оборот немецким творческим дуэтом Г. Штейнталя (1823–1899) и М. Лацаруса (1824–1903). Собственно, сначала было словосочетание «психология народов» (Völkerpsychologie). Первым его употребил М. Лацарус в статье 1851 г. (Lazarus, 1851), предлагая создать науку с таким названием для изучения духа народов. Предложение молодого философа прозвучало вполне актуально. Имелось убедительное разъяснение В. Гумбольдта (1767–1835), что народный дух проявляется в языке, что язык есть «внутренняя форма», «энергия», работа народного духа. Когда дух работает в языке над своим выражением, он пользуется звуками и таким образом производит внешнюю языковую форму. А вот особенные приемы, которыми звуки переходят в мысль и формулируются в умственное содержание, есть внутренняя форма языка. Она у каждого народного духа своя, особая. Эти идеи закладывали философию языка, наводили на мысль, что и к духу можно подступиться с доказательными научными методами. Но Гумбольдт умер, и народный дух оставался полухудожественным представлением романтической эпохи. В 1855 г. предложение Лацаруса о новой науке обсуждает лингвист Штейнталь. В книге «Грамматика, логика и психология» (Steinthal, 1855) он примеряется к «внутренней форме» Гумбольдта с естественнонаучными объяснениями. Так, в появлении языка определенную роль играют междометия. В этих звуковосклицаниях выражаются эмоции, присутствует смысл, в то же время они – простые рефлекторные движения организма. Нельзя ли предположить, что простейшая речевая коммуникация дограмматична и каким-то образом направляется звуковыми рефлексами, что под внешней формой закладывается внутренняя форма? Оставляя в стороне лингвистический смысл гипотезы, обратим внимание на готовность связать физиологический рисунок речи с философской категорией духа. В 1860 г. ученые стали издавать «Журнал психологии народов и языкознания», чтобы развивать заявленную ими науку. Она должна стать столь же основополагающей для познания истории, как физиология для познания жизни. Психология
88
Глава первая. Дискуссии об исторической психологии
народов разделяется на две дициплины: историческую психологию народов (Völkergeschichtliche Psychologie) и психологическую этнологию (Psychologische Ethnologie), (см. Lazarus, Steinthal, 1860).
Первая дисциплина – теоретическая, аналитическая, вторая – кон- кретно-историческая, описательная. Изучение народов трактуется авторами много шире, чем сейчас. Нынешняя наука об этносах (этнография, этнология) есть по преимуществу описание «экзотических» народов, основанное на полевых данных. Народная психология Лацаруса и Штейнталя имела за собой беллетризированные истории европейских наций и философские доктрины духа. Множилась литература о путешествиях в далекие страны, к туземцам; параллельно с изданием Лацаруса и Штейнталя их соотечественник А. Бастиан публиковал многотомные материалы о своих экспедициях в разные уголки земного шара, снабжая их путаными теоретическими рассуждениями. Однако специальные исследования туземцев психологическими методиками и систематические полевые исследования были еще впереди. Материал Лацаруса и Штейнталя – преимущественно литературный. Объект новой науки замышляется очень широко – это всеобщая история, все народы, как «отсталые», так и культурные, все сферы их жизни: и духовные, и материальные. Чтобы уйти от философских спекуляций и основать позитивную науку по вкусу своего времени, ученые хотят опереться на психологию. В середине XIX в. «последнюю стали рассматривать как единственный раздел философии, приближающийся к экспериментальному естествознанию, психологию конструировали как основу так называемых наук о духе, или психологических наук, подобно тому как механику или учение об энергии как основу естественных наук, стремясь найти психологические законы истории, чтобы поднять ее таким образом до ранга науки, т. е. до некоторой аналогии естественным наукам» (Трельч, 1994, с. 28). Нет сомнения, что эта наука поможет проникнуть в законы истории, однако, во-первых, к 1860 г. она еще только собирает свое лабораторное хозяйство, и, во-вторых, как применить эти грузики, циркули, хронометры, свистки к мифу, религии, праву, политике? Главной опорой для Лацаруса и Штейнталя стала доктрина их соотечественника И. Ф. Гербарта, который, правда, не дошел до лабораторных изысканий, но смог заговорить о душе словами, напоминавшими теоретическую механику. Первоэлементами душевной жизни в психологии Гербарта выступают представления. Они притягиваются и отталкиваются подобно физическим частицам. Существует психическая динамика и статика, где действует закон апперцептивной массы. От сгущения представлений возникает осознание умственного ма-
89
Часть вторая. Теоретические основы новой исторической психологии
териала. Если количественно определить интенсивность представлений, то открываются путь к математической науке о душе (см. Гербарт, 1855). Это звучало заманчиво и солидно. Штейнталь и Лацарус были склонны продолжить умозрения относительно сгущения и объединения представлений на материале культуры. Миф – это первое проявление апперцепцепции представлений. Язык, наука, литература возникают потом, по мере сгущения духовного потока. Работы Штейнталя заслужили довольно высокую оценку историков лингвистики благодаря последовательному сближению языка с мышлением, а также вовлечением в круг лигвистического анализа фольклорного материала. Что касается исторической психологии народов, то оказалось, что обеспечить науки о духе общими принципами весьма сложно. Навести мост между психофизиологией, «ментальной механикой» и коллективной историей не удалось. Помимо деклараций о намерениях, в активе журнала были срав- нительно-лингвистические штудии Штейнталя, слабо соприкасавшиеся с идеей 1860 г. Разрыв между первоначальным замыслом и действительным профилем журнала был явным, и в 1890 г. он был переименован в «Журнал общества народоведения».
Коллега и конкурент первых народно-психологов В. Вундт считал, что они неудачно выбрали для своей дисциплины основополагающее понятие и психологическую основу: «Эта неопределенность понятия повлияла и на зачатки новой психологии народов. В обосновании этой новой дисциплины Штейнталь исходил из философии Гегеля и сходных с нею идей Вильгельма Гумбольдта. Когда он впоследствии сошелся с гербартианцем Лацарусом, то счел нужным подчиниться в своих суждениях своему более сведущему в философии коллеге. Таким образом и случилось, что мысль Гегеля о национальном духе была облечена в одеяния совершенно неподходящей к ней философии. Для создания действительно оправдывающей возлагаемые для нее надежды психологии народов необходимо было претворить гегельянскую диалектику понятий в эмпирическую психологию актуальных душевных процессов. Гербартианская же атомистика души и «национальный дух» Гегеля относились друг к другу как вода и огонь. Индивидуальная субстанция души с ее косной замкнутостью оставляла место лишь для индивидуальной психологии. Понятие о ней могло быть перенесено на общество лишь с помощью сомнительной аналогии» (Вундт, 1999, с. 250–251). Сам Вундт если и применял Гегеля к психологии, то гораздо более опосредованно и сложно. Никакими диалектиками он не пользуется и остается убежденным противником «спекуляций». Аппарат созданной им психологии он считает
90