Новая историческая психология. Монография

Глава шестая. Социокультурная легитимизация психики

только гипотетически. Мы можем ссылаться, между прочим, на виртуалистику. Однако если мир компьютерных галлюцинаций дается в комплекте с электронной техникой, то на противоположном полюсе истории никаких устройств нет. Возможны и клинические аналогии. Они дают возможность создать модель человеческой психики, обходящейся без предметно-знакового опосредствования и без сознания, когда внешние воздействия воспринимаются мозгом как прямые команды к исполнению. То, что при этом происходит в психике, выглядит для нас как симптом душевного расстройства, навязчивая галлюцинация. Обычно слуховая, преследующая больного в звуках неотступных требовательных голосов. Однако возможна и прямая императивность зрительных образов. Воспринимаемые предметы становятся живыми существами, чего-то требующими от воспринимающего их. Противоположность внешнего

ивнутреннего стирается. Больной шизофренией видит, как рельсы железной дороги, проходящей за окном, въезжают в его голову

ипроходят через мозг (см. Бинсвангер, 1999). Навязчивые галлюцинации сопутствуют сужению самокритичности и самосознания, ухудшению рационально-волевой регуляции, другим симптомам распада личности. Представим, что у человека нет «Я». Как он припомнит приказ? Скорее всего, прямо, без рассуждений, как звучащий в ушах повелительный голос.

Первые люди не были шизофрениками, но развитой рефлексии нажить не успели. Американский психолог Джайнз (см. Jaynes, 1982) экстраполировал клинические примеры на исторический материал. Он обосновывает господство психики, основанной на прямых командах извне и галлюцинаторном их исполнении, на протяжении тысячелетий. Можно ли принять эти непатологические галлюцинации за очень своеообразное культурное изделие? Поскольку речь идет о человеческой психике, я бы рискнул назвать выделенные американским психологом образования «галлюцинаторными артефактами», подчеркивая метафоричность и гипотетичность термина.

Схематически-символическая фаза. Культурным носителем об-

раза становятся фигуры тела. Жест, как коррелят образной жизни

ивосприятия, засвидетельствован и описан этнографами. Известна

ивнешняя, социальная техника образотворчества. Это – ритуал, заклинания. Первобытный ритуал служит мастерской трансперцепций. Галлюцинаторные видения используются для наглядного представления незримого мира духов. Ритуально-магические манипуляции не доказывают существование Иного. Они его показывают. Масса галлюцинаторных фантомов творится и уплотняется энерги-

191

Часть вторая. Теоретические основы новой исторической психологии

ей ритуального транса, однако она подвержена некоторому рецептурному упорядочиванию, поскольку транс расписан как действие. Коллектив использует и внутреннюю образность. У австралийских аборигенов сновидения рассказываются, обсуждаются, классифицируются, и, если признаются заслуживающими внимания, становятся мифами, разыгрываются в ритуалах (см. Munn, 1973). От этой фазы нам остаются жестовые знаки-образы. Они локальны и, хотя постоянно воспроизводятся в своем кругу, не могут выйти за пределы синкретического действия.

Рисуночно-живописная фаза. Собственная линия визуальности определилась в специальных изобразительных артефактах – рисунке, картине. Этот, преимущественно европейский, проект изобразительности эмансипирует взгляд в культуре, позволяет ему существовать автономно от телесности, языка, литературы, науки. Основной институт визуальности на этой фазе – изобразительные искусства и, преимущественно, живопись. Синтезы внешней и внутренней образности разрабатываются в творчестве живописца и его общении со зрителем. Визуальный опыт художника включается в контекст эстетических направлений, школ и техник, однако обладает и признаками репрезентативного универсализма. Живопись удерживает позицию законодателя культурного зрения до XIX – начала XX вв. Исследовательская и художественная стороны живописи не рассматриваются как взаимоисключающие. Эстетика есть часть гносеологии (И. Кант). Репродукционно-оттисково-фотогра- фическая подфаза рисуночно-живописной фазы заостряет различия между изобразительным вымыслом и хроникой, но не приводит эти стороны видеокультуры к полной автономизации

Кино-информационная фаза. Определяется наличием мощного кинопроизводства и такой же мощной информационной индустрии. Внутренняя образность легитимизирована, она контролируется и производится «фабриками грез и иллюзий» в форме «натурального зрения». Экранные артефакты задают норму культурного взгляда и последовательность визуальной репрезентации. Кинозрение более универсально, чем живописное, но и более зависимо от техники. Новый стандарт перцептивного правдоподобия соединяет фантазии и внешнее восприятие в масштабах массовой культуры, переходящей государственные и национальные границы. Всеобщий иллюзионизм ограничен параллельным документальным представлением мира «как он есть». С появлением телевидения экранированный мир распространяется на быт и семью, становится из анклавного глобальным.

Фантоматическая фаза. Словом «фантоматика», заимствованным из «Суммы технологии» С. Лема, я обозначаю представимое

192

Глава шестая. Социокультурная легитимизация психики

будущее и, предположительно, завершение западной видеодигмы. Иначе говоря, конечный пункт движения от натуральных образов и видов к сплошному визуальному ландшафту искусственного происхождения. Речь идет пока не о полном отказе от «сырого зрелища» невооруженным глазом. Скорее, о процессе непрерывного «улучшения» и «обогащения» натуральной оптики, в котором можно представить момент, когда инициатива в распределении и нормативизации чувственного материала перейдет к информа- ционно-визуальным устройствам. Постсовременный человек проявляет склонность дублировать «сырой вид» видеокамерой. Сегменты телекино и телеинформации пересекаются, регулируются не только разделением «вымысла» и «действительности», но и внутренними механизмами масс-медиа. «Фантоматические машины», о которых писал польский фантаст, уже изобретены, это оборудование компьютерной виртуалистики. Они еще не способны заменить пейзаж вокруг нас тотальным искусственным зрелищем. Такое можно предположить в случае, если масса экранов сольется в сплошной экранированный мир (с возможным исчезновением традиционного экрана).

193

Заключение

От исторической психологии к исторической метапсихологии и антропоисторике?

Приходится заканчивать новыми словами. У автора этой книги есть уже некоторый запас словоизобретений: наррадигма, видеодигма, бельсайнтистика, когидигма, эмпирическая эсхатология и др. Повторю, что указанное занятие для меня не самоцельно. В современной науке много терминологически перегруженных слов. На них повисли массы смыслов и значений. Есть психология как наука и есть психология отдельного человека. Сознание – и состояние психики, и явка с повинной. История – и рассказ, и процесс изменений, и наука. Исследователю приходится напряженно лавировать, разъясняя, что под данным словом он понимает не первое, не второе, не третье. Возникает соблазн разрубить гордиев узел новым словом, но это опасно. Мой новый словоопыт возник из многолетних попыток разобраться с тем, что такое историческая психология. Термин этот весьма головоломный. Он представляет собой противоречие в термине, так как в нем заложены два противоположных значения: психологии как науки о современном человеке hic et nunc (здесь и тут) и преодолении «настоящности» раздвижением ее во времени. Однако следует сказать и о текущем моменте.

В конце ХХ – начале XXI вв. историческая психология повторяет судьбу истории ментальностей в 1980–1990-х гг. Пережив предельное расширение, она исчезает как ареал становления специальной науки. Термин «историческая психология», применяемый к массе разовых, непродуманных и даже несостоятельных претензий и заявок, девальвируется. С другой стороны, он опять уходит в сферу обоснований психологической гуманитарности, бьющейся за место в царстве эмпирически-тестовой и естественнонаучной психологии. Можно ли сказать, что завершился очередной цикл психолого-исторического синтеза, что представители двух наук, пережив очередной роман, очаровались, разочаровались и разошлись по своим делам? И что такой финал предопределен разностью двух научных предметов? Или, что движение к вечно незавершимому синтезу срывается слишком большими ожиданиями и слишком поспешными рецептами?

Однако есть и оптимистический вариант вопросоответа: сама история заменила circus viciosus, движение по кругу, движением

194

Заключение

по спирали. В чем основания для умеренного оптимизма, кроме умозрительной диалектики? Нетрудно заметить, что исчезновение слогана «историческая психология» с заглавных полос гуманитаристики не сопровождается естественнонаучной реакцией (контрреформацией). Наука начала XXI в. продолжает историзироваться и психологизироваться. И специального лэйбла для ее опытов больше не нужно. В известной степени можно сказать, что теперешняя гуманитаристика так или иначе вся есть историческая психология. Мавр сделал свое дело… Но! Это уже не та историческая психология. Развивать сейчас науку о духе а-ля Гумбольдт, Дильтей, Вундт, культурно-эмпирическую диалектику смысла а-ля Выготский, проекты Блока, Февра, Мейерсона после революции постмодернизма будет консервативным, если не антикварным занятием. Точнее, они отступают в свою нишу модернистского проекта. Того, что основан на гносеологическом принципе объективности науки и на ее прогрессистском превосходстве над всеми другими гносисами. Критики с приставкой «пост-» открывают, что это превосходство фундировано и обеспечено восходящей мощью власти и возможно только в ее тени. Когда модернизирующая власть на закате – такой науке остается только выживать, ждать возобновления субсидий и сохранять свою консервативную идеологию. Объективистский сциентизм сращивается с менторством знания-влас- ти в обустройстве детерминистской, обозреваемой, регулируемой территории познания-преобразования-управления. Власти-знанию нужна его территория-наука-держава-нация. Против этой инерции работает расширение, сравнимое с расширением в начале Нового времени. Тогда обрушение геоцентризма и стремительное раздвижение пространственного мировида освобождало науку от хватки креации. Сначала из-под личного попечительства, которое не могло успевать на такой расширенной территории. Постепенно надзор секуляризировался и стал светским, научно-государственным, безлично-объективистским. Регуляторные движения административной машины срастаются с эмпирическими утверждениями фактов. Государственный сциентизм, научный бюрократизм – явления одного порядка. Однако этот тандем на рубеже тысячелетий обнаружил системный сбой. Не ясно, кто управляет и управляет ли в старом понимании слова. Постструктуралистские совы Минервы вылетели на закате.

Можно ли применять ко всему сообществу термин «психология» хотя бы с приставкой «мета»? Прецедент есть, поскольку сегодняш-

195

Заключение

няя история психологии уделяет своим предпосылкам, истокам, смежным областям и т. д., не меньше, пожалуй, внимания, чем собственно науке о психике. Такое «расточительство» принципиально и оправдано. Оно есть, выражаясь словами М. Фуко, история современности. Она позволяет непрерывно демаркировать «оттуда» ползущую территорию психологических владений. Для приобретений, не вполне конгениальных психологической работе, находятся общие с этой работой истоки. Так находился общий «исторический знаменатель» для экспериментальной психологии и психоанализа, для бихевиоризма и физиологии высшей нервной деятельности, для физиологии высшей нервной деятельности и теории деятельности, для сциентизма и гуманизма, для социальной психологии и социального конструкционизма. Пока практики стыкуют методы и материал, историки и теоретики (то и другое совпадает) подводят под инкорпорированный кусок генеалогические обоснования. Периоды острых кризисов и межпарадигмальных периодов науки заняты весьма напряженным распусканием исторического ковра, а затем его тканьем заново. Генеалогия современности в родстве с идеологией современной науки. Пси-комплекс постструктурализма – это ход, которым бесконфликтно объединяется вместе то, что «прижизненно» почти не объединялось. Однако не просто ловкий ход, объединяющий внешне то, что внутренне несовместимо, а позиция извне современной психологии, рассмотрение этой психологии вместе с тем, что уже не только позади ее, но и после нее. Действительностью «мета» по отношению к современной психологии мы обязаны тем, что за 2–3 последних десятилетия возникла альтернатива современной психологии и наработался язык этой альтернативы.

Концепт «власть-знание», продвинутый из прошлого века в нынешний М. Фуко, позволяет видеть психологию в указанной связке, т. е. не только знанием, но и властью особого рода, демиургом той психики, которую она, слепив (с помощью собственно власти), затем изучает как собственно наука. Одним такое позиционирование психологии покажется оскорблением чистоты науки, другим несусветным преувеличением мощи, в сущности, бессильного занятия. Не буду сразу причаливать ни к тому, ни к другому берегу. Другое дело, что отнесясь к указанной дихотомии, мы удлиняем психологию приставкой «мета». Ведь мы будем рассматривать психологию в указанном диапазоне отношений. Притом, исторически. Историческая психология соединяется с историей психологии. Не

196

Заключение

так, как «изнутри» современной объективной психологии понимает это М. Г. Ярошевский (1993), а скорее, как Н. Роуз в постструктуралистской позиции (Rose, 1990).

Нынешняя волна post охватывает рефлексией уже и научную психологию, как одну из генеративных систем современности. История психологии, как изучение психологического знания, входит главой в историческую психологию, изучающую объект этого знания. Но только ли этого и только ли объект? Все психологическое знание вместе с объектом, методами, социнститутами и социальными последствиями берется в качестве пси-комплекса. Однако это не единственный комплекс современности, порождающий человеческую отдельность. И помимо современности есть ведь другие эпохи. Приставка «мета» означает общий язык объяснения для психологии семейства «пси», но также и не пси-семейства.

В пси-комплексе психология работает как опорный институт субъективации. Срок существования указанного института – Новое время, причем, только XIX–XX вв. Это значит, что до указанного времени мы должны искать другие антропные центры активности в цивилизации, а в моей терминологии – в антропокультуре. Логично обращение к антропокультурам: культуре тела, культуре слова, культуре образа. Для того, чтобы поддержать перекличку с полезным термином Роуза, обозначу соответственные возможные центры-институты по аналогии с пси-комплексом: фи-комплекс, эс-комплекс, ай-комплекс. Цель – найти порождающий социокультурный центр и обозначить сеть практик, распространяемых вокруг некого локуса. Physical-комплекс будет примыкать к телокультуре, Script-комплекс – к скритокультуре и культуре слова, ether-комплекс – к эфирной компоненте образокультуры. Субъект в этих случаях, соответственно, заменяется на тело, скриптоперсону, видеоперсону.

Полагаю, что термин «метапсихология» мной для первого раза оговорен. Теперь об антропоисторике.

Она следует биографическому порядку всякой жизни: рождение, детство, события взрослости, социальные и творческие достижения, который также есть порядок большой истории. Термином «историка», я хочу подчеркнуть единство жизнепостроения мыслящих созданий, будь они индивидуальными или коллективными. Если переводить пару «психология–история» в метарегистр новой исторической психологии, она будет рефлексироваться через рассказ, который станет более строгим и менее художествен-

197

Часть вторая. Теоретические основы новой исторической психологии

ным. Греческие формы на -ка (автоматика, грамматика, кибернетика, лингвистика, математика, механика, логика, поэтика, физика, этика, эстетика и др.) вообще более «мастеровиты» в сравнении с -логиями, -графиями, так как более отчетливо ведут происхождение от умений в некотором кругу явлений. Грамматика – правило написания букв и качество нашей письменной речи, математика – это все, что относится к миру количеств и в то же время – мастерство исчислений, механика – изготовление устройств и знание о них, логика – правила рассуждения и применение их, физика – все относящееся к природе, но и весьма практическая любознательность, эвристика – закономерность открытий и также сам процесс изобретений. Все эти науки в той же степени техники, чего не скажешь про историю. В звучании же «история» коннотат конструирования, наоборот, приглушен качествами спонтанности, обыденности, исходной неискусности, которое адресуется рассказу. Энергией направленного усилия повествование уступало ученым ремеслам механиков, математиков, логиков, грамматиков и других «техникосов». История – сомнительное технэ, ведь кто только не сочиняет «басни». Сегодня мы согласимся, что историописание, историография, историология, литература – вполне целенаправленные, профессиональные занятия. К них приложены и сфера реальности, и приемы ее конструирования. Но как пришлось отказываться этим ученым занятиям от родства с простым рассказом, украшаться дополнительными эпитетами и добавочными корнями, чтобы быть принятыми в «настоящую» науку! Благодаря нарратологии мы знаем, что человек создается для себя и для другого (человек-для-себя-и-для- другого) в историях. Это его занятие одновременно онтологично и технично. Почему бы не сказать тут «историка»? Назвав так все относящееся к сфере изменчивости, процессуальности, конструируемой приемами рассказа и производными от него. Если конструируется изменчивость коллективных устойчивостей – социоисторика, если индивидуально-человеческих – антропоисторика. Первая часть обозначает устойчивый (сохраняемый в изменении) инвариант изменчивости, второй процесс изменения в определенной «форме записи». Очевидно, что в нашем «гибриде» первая часть инерционна и по части выражения (концепуальноинструментальной), вторая же адеватна текучести, так как пользуется рассказом и производными от него, а это – самая гибкая, ускользающая от фиксаций, материя.

198

Заключение

Антропоисторика, впрочем, не просто несколько усушенные рассказы о человеке – это рассказ человека о себе и о своем отношении к другим людям в истории и культуре, в том культурном обрамлении, которое дает только история.

199

ПримечаниЕ

1Время было наибольшим эпистемологическим обобщением, до которого дошла дискуссия «старых» и «новых» нынешней истории. Постмодернисты опровергали запальчивое обвинение оппонентов в разрушении времени. Нет, такое прометеево деяние не в их намерениях и силах. Постмодернизм покушается только на историческое время, на «человеческое время как историю»

(Carr, 1993, р. 179).

Взамен постмодернизм предлагает иную темпоральную конструкцию: «Постмодернистский повествовательный язык подрывает историческое время и замещает его своей конструкцией темпоральности, которую я называю ритмическим временем» (Ermarth, 1992, р. 14). Ритмическое, значит, нелиней-ное, более присущее мифу, литературе, искусству, чем науке. Не без преувеличений и упрощений западная мысль разобралась в том, что современность и постсовременность сосуществуют как сциентистская

иантисциентистская линии в познании последних 2–3-х веков, опираясь, соответственно, на объек-тивную (соционатуральную) и художественную системы времени.

Экзистенциальное и художественное время – не синонимы, но это – соприкасающиеся темпоральности; художественное повествование выступает как ближайшее и культурно привычное опосредствование Ничто. Модальности экзистенциальной онтологии (в том числе прошлое, настоящее, будущее) появляются в виде сюжетных характеристик (см. Шкуратов, 2004).

История оказывается смесителем двух потоков, которые то смешиваются, то расходятся. Даже немецкому языку трудно развести Geschichte и Historie. В русском же языке различия между «реальной» историей и наукой о ней, между исследованием прошлого и сюжетным вымыслом, устанавливаются посредством определений

иэпитетов. Однако полисемия имеет свои преимущества. Множество направлений извлекло выгоды из посмодернистской революции без шума, не афишируя антисциентизм, незаметно подменяя историческое время историографии историческим временем рассказа.

2Классическая история говорила о необратимом времени. Постмодернизм это время преодолевает и реконструирует, создавая исторические произведения в виде коллажей разнородных текстов и фантазий «экспериментальной истории». Значительная часть традиционных историков относится к такому эпатажу традицион-

200