Новая историческая психология. Монография

Глава вторая. От хода светил к историческому времени

поратив или же констатировалось, что человеческий миг неопределим, остановить мгновенье не удается. Сейчас положение кардинально изменилось. У Гулливера – новая размерность. Я назову эффектом Гулливера резкую смену масштаба, в котором человек определяет себя. Герой романа Дж. Свифта из страны лилипутов переносится к великанам, а личность ХХ – начала ХХI вв. путешествует в обратном направлении. Единица ее самоотсчета, бывшая долгое время на нижней грани или за гранью культурного разрешения, оказалась великански громадной и медленной для новой коммуникации. Что здесь меняется и что остается неизменным? Существует различие между эффектом Гулливера и тем, что происходит с героиней другого произведения со сдвигающимися размерностями – «Алисы в стране чудес» Л. Кэррола. Алиса то увеличивается, то уменьшается. Гулливер остается сам собой, в полном сознании своего неизменного габарита и у крохотных человечков, и у громадных, и у бессмертных, и среди мудрых лошадей. Обновляется мера – культурный пейзаж вокруг него, к нему рассудительный англичанин приспосабливается. Темпораль- но-смысловой прототип личности не может трансформироваться очень радикально и быстро, это означало бы разрушение единства человечества. Гулливер в конце концов изменил представление о норме, но постепенно, сравнивая миры разных масштабов. В распоряжении человека любой эпохи – не одна, а много шкал для определения себя. Они поразному удалены от ядра нашего Я, причем, приоритетные средства разметки внутреннего мира достаточно инерционные, культурно пожилые.Техника же не ждет, пока психика человека интериоризует ее новинки. Она создает шкалы и размерности, ошеломительные для людей, начинавших жить в иных темпах и ритмах, она воздвигает вокруг них непривычный мир.

Человеческое тело давно перестало быть коллективной мерой силы, расстояния, скорости передвижения, человеческий глаз – яркости, цветоразличения, ухо – громкости, мысль – переработки информации. А если брать постсовременную цивилизацию в целом, то она обгоняет своего создателя и пользователя. Ее шаг быстрее индивидуальной человеческой жизни. События свершаются раньше, чем человек может их осмыслить и даже заметить. Всемирная история становится вещью-в-себе. Парадокс в том, что возможностей наблюдать ключевые моменты эпохи у человека аудивизуальной эпохи неизмеримо больше, чем у его предшественников: все важное, сенсационное, необычное в мире показывают ему на телеэкране, зачастую в режиме реального времени. Но он не успевает заметить. Воз-

61

Часть первая. Пропедевтика психолого-исторического знания

можность осмыслить происходящее в ворохе мелькающих новостей мала. Если раньше история была для современников слишком широка, медленна и необозрима, то сейчас человек слишком медленен для ее темпов. Человек прошлого пребывал в бытовом окружении, где «судьбоносные» дела случались редко, а если происходили, то подавались ему в идеологической аранжировке, тщательно и подробно ему толковались. Нас же бомбардируют сгустки ежедневных сенсаций с минимумом объяснений. События проносятся так быстро, что наблюдатель истории может фиксировать как бы отдельные детали и следы произошедшего, но целое остается за пределами его восприятий. Последовательность общественного процесса рассыпается из-за того, что утеряна соразмерность жизненных темпов индивидуального человека и цивилизации. Моментальная история заступает место длительной.

Изменяется содержание счетных единиц времени. Верхний предел человеческого Я, всемирная история, начинает сближаться с нижним порогом человеческого самовосприятия, его «теперь». Индивидуальный стык прошлого и будущего, интервал, в котором человек успевает обозначить свое Я каким-то вразумительным способом, заимствуется цивилизацией для маркировки ее глобальных картин. Некоторые исследователи информационного общества объявляют переход к глобальному «теперь» ведущей стороной мировых процессов конца ХХ – начала ХХI вв.: «Процесс глобализации в меньшей степени имеет дело с экономической и политической гомогенностью и в большей – с продвижением к «единовременной системе» («one time system») настоящего мгновенья» (Bartram, 2004, p. 291). Мы приучаемся жить в «реальном времени» видеозрелищ, теряем ощущение территории и пространства: «в дополнение к хорошо известным эффектам «телескопии» и «микроскопии», которые революционизировали наше восприятие мира после XVII в, недолго осталось ждать, как эхо «видеоскопии» проявится в создании мгновенного, интерактивного «пространства–времени», которое не имеет ничего общего с топографическим пространством географической и даже геометрической дистанции» (Virilio, 1999, р. 58). Релятивистский хронотоп, предрекаемый П. Вирилио, будет состоять из мелькающих экранных «теперь», которые не сливаются в протяженность «про- шлого–настоящего–будущего», но и не дают отчетливых площа- док-сцен зрелища. Следует отметить, что «видеоскопию» – быструю смену картин перед глазами зрителя в ее воздействии на время еще в начале ХХ в. предугадал А. Бергсон. Детская забава – изображение жизни при помощи вырезанных фигурок – стано-

62

Глава вторая. От хода светил к историческому времени

вится популярным занятием, когда моментальные фотографии начинают быстро показывать на экране с помощью аппарата. Фигурки создают иллюзию жизни, их ряд искусственный, внешний, он не сливается с собственным внутренним временем Я: «Процесс в сущности заключается в том, чтобы извлечь из всех движений, принадлежащих всем фигурам, одно безличное движение, абстрактное и простое, – так сказать, движение вообще, поместить его в аппарат и восстановить индивидуальность каждого частного движения путем комбинации этого анонимного движения с личными положениями. Таково искусство кинематографа. И таково также искусство нашего познания. Вместо того, чтобы слиться с внутренним становлением вещей, мы помещаемся вне них и воспроизводим их становление искусственно. Мы схватываем почти мгновенные отпечатки с проходящей реальности, и так как эти отпечатки являются характерными для этой реальности, то нам достаточно нанизать их вдоль абстрактного единообразного невидимого становления находящегося в глубине аппарата познания, чтобы подражать тому, чтобы подражать тому, что есть характерного в самом этом становлении, Восприятие, мышление, язык действуют таким образом. Идет ли речь о том, чтобы мыслить становление или выражать его или даже воспринимать, мы приводим в действие нечто вроде внутреннего кинематографа» (Бергсон, 1998, с. 293–294). Бергсон едва ли мог предполагать, что менее чем через век моментальные фотографии заполонят культуру и значительно превзойдут пропускную мощность нашего внутреннего кинематографа. Французский мыслитель понимал под кинематографическим механизмом принцип познания – весьма несовершенного, механистического, но, в общем-то, не угрожающего нашей сокровенной интуитивной темпоральности. «Видескопия» ей угрожает, поскольку выходит за пределы собственно познания и претендует на пересоздание человеческого «теперь».

Но возникает вопрос, не преувеличено ли разрушительное влияние массовой коммуникации на строение человеческого времени? По моему мнению, речь идет не о пропадании прошлого и будущего, но о затруднениях в соединении этих темпоральных модальностей с настоящим при ускорении подачи информации. Предлагаемые электронной коммуникацией интервалы малы для осмысления, осознания и даже восприятия материала человеком. Это означает, что утрачиваются культурный масштаб Я и его минимальная единица. Хронотопные «ворота» открываются и закрываются слишком быстро, чтобы пропустить первосмыслы. Возникает рассогласование между электронно утвержденным

63

Часть первая. Пропедевтика психолого-исторического знания

«теперь» и индивидуальным счетом мгновений, который со времен Аристотеля был выделен ученой мыслью и распространялся цивилизацией как нижняя мера самосознания, еще попадающая под социокультурное опосредствование. Этот счет чрезвычайно устойчив, поскольку в нем рефлексивный минимум Я сведен с ударом пульса, единицей хроноизмерения, логикой парадокса и оксюморонами языка. Миг формулируется с трудом, поскольку он культурно пределен, мал, но все-таки формулируется, и каждый раз индивидуально. Глобальные же моментализмы – на пределе индивидуального восприятия, поскольку они культурно громадны, нечеловечески велики по своему содержанию и спрессованы во времени. О глобальном настоящем можно говорить как интервале опосредствования массовой коммуникации. Индивидуальное настоящее отделено от него не столько психофизиологически, сколько потому, что выражается в другом культурном материале: обыденном языке, литературе, поэзии, логических парадоксах.

Еще раз уточню позицию настоящего в двух дромологических масштабах, суммировав характеристики быстрой и сверхбыстрой темпоральностей:

1.Быстрое время. Индивидуальное «теперь» быстро переходит

впрошлое, сменяясь другим «теперь». Человек овладел техникой выделения смысловых дискретных единиц, он фиксирует их как собственный индивидуальный модус Я, выделяющий смысловой прототип из контекста социальности. Мгновение остается уникальным, запечатленным в логике парадокса и экзистенциальном переживании. Что есть прошлое? Индивидуальные «теперь», утерянные, недопойманные, но закрепленные в стандартных координатах. Прошлое социально стабильно, но обезличено. Настоящее и прошлое разделяются как индивидуальное смысловое Я (мгновенное, но мое) и его социализованное продолжение («не мое мое»). Характер будущего промежуточный, зависит от взаимодействия между прошлым и настоящим.

2.Сверхбыстрое время. Вычлененное «теперь» становится коллективной картиной мира, а прошлое и будущее разлетаются как индивидуальные экзистенциалы. Что есть прошлое? То, что не удалось запомнить, рассмотреть, запечатлеть в быстром потоке информации, в стремительно мелькающей ленте новостей. Что есть будущее? То, что не удалось взять для жизни из информационного материала. Большой экран мира, транслирующий «теперь», мерцает в центре, за его рамкой – рой из осколков индивидуального, невоплощенного.

64

Глава вторая. От хода светил к историческому времени

Обозначу мелким шрифтом индивидуализированную темпоральность, крупным – социализованную. Тогда две дромологические разновидности выглядят следующим образом:

В первом случае настоящее индивидуально, исчезающее мало. Во втором прошлое и будущее индивидуальны, исчезающе малы. Гулливер уже не может подстроиться к слишком быстро меняющимся вокруг него мирам. Он привык жить в историческом мире, регулирующем его Я мифоповествовательными циклами внутри продвигающей линии прошлое–настоящее–будущее (2, с. 200). Алисе же предложено стать столь эластичной, так быстро менять размерности, что из викторианской девочки должно выйти нечто подобное постмодернистскому saturаted self, – скорее контейнеру для эмбриональных я, быстро развертывающихся по сигналам среды, чем устойчивому сознанию.

По направлению к темпоралистике. Мы возвращаемся к ис-

ходной дилемме: «историческое время есть естественная данность, постепенно открываемая человеком – историческое время создается вместе с историческим человеком». Первая часть дилеммы принадлежит натурализму, а вторая историзму. У видного представителя исторической психологии И. Мейерсона мы находим радикальное утверждение, что историческое время есть человеческое изобретение, конструкция (см. Meyerson, 1954). Это мнение вполне разделяется новейшей теорией социального времени (Adam, 1995) с тем различием, что сейчас последним темпоральным изобретением человека называют уже не историю, а постисторию. В эти положения требуется внести уточнение. Не все изобретается и конструируется. Кое-что человек получает от природы. К подарку культуре от эволюции следует отнести самоощущения живого тела в его изменчивости. Уже смысловую, а не биологическую целокупность индивидуального человека в культурной среде, насыщенной семантическими кодами Я, экзистенциализм открывает в качестве темпоральной предиспозиции социальности, т. е. сознание того, что моя жизнь проходит. Действительно ли человек обладал на заре своей культуры таким сознанием или мы ретроспективно наделяем его такой способностью – вопрос риторический. У исследователя человеческого прошлого нет возможности пользоваться методом по-

65

Часть первая. Пропедевтика психолого-исторического знания

нимания, интерпретировать факты цивилизации, если мы не признаем нашего предка за осмысленное существо. Гуманитарное познание основано на постулате сродства всех человеческих поколений по их глубинной сути, на «историческом априори», по выражению Э. Гуссерля. Из указанных дилемм выковывается новая область знания, которая может стать основой новой гуманитарности вообще и новой исторической психологии в частности. Назову ее темпоралистикой.

За последние 10–15 лет изучение времени из элитарного теоретизирования превращается в довольно-таки оживленную отрасль научного производства. Литература по времени составляет уже внушительную и быстро умножающуюся библиотеку. Проводятся конференции, издаются журналы, создано международное общество исследователей времени. Научно-идейной базой указанного бума стало смыкание радикальных естествоиспытателей во главе с Нобелевским лауреатом И. Пригожиным, считающим, что физика ХХ в. так и не преодолела ньютоновский детерминизм, и социальных ученых, теоретиков постмодерна и гипермодерна. Именно последние и составляют сейчас ядро темпоралистики. Активно размывая дуализм натурального и социального, они предлагают изучаемые ими быстрые ритмы информационной цивилизации в качестве и предмета, и модели познания.

Неологизм «темпоралистика» имеет в моей книге два значения. Во-первых, собирательного названия специальных исследований времени (преимущественно социогуманитарного характера) и, во-вторых, синонима всей гуманитарности, если пытаться сформулировать ее собственный объект. Между двумя значениями существует связь. Чем больше гуманитарии рассматривают свои традиционные и новоприбретенные темы sub specie temporis, тем сильнее уверенность в том, что они нашли особый гуманитарный метод, отличный от того, который предлагался им под маркой общенаучного. Более того, возникает соблазн усматривать в нем победителя детерминизма, так и не побежденного релятивистской физикой ХХ в. Однако эта заманчивая перспектива сопряжена с рисками. Причем, не только теоретическими.

Уже в трансцендентальной критике Канта между двумя априорными формами чувственности прослеживается двусмысленная для статуса гуманитарности асимметрия. С одной стороны, все представления, в том числе внешних вещей, являясь модификациями души, принадлежат области внутреннего чувства. Однако внутреннее чувство (эмпирическая апперцепция на основе времени) уступает внешнему чувству (на основе пространства) как

66

Глава вторая. От хода светил к историческому времени

способ наблюдения и условие конструирования понятий. Такая совершенная наука, как геометрия, дает непосредственно достоверное знание (в математике, по Канту, вообще не может быть ошибочных определений), об истории же можно сказать, что это нечто, напоминающее роман. В движении просвещения историографии отведена важная роль морального согласования человеческих воль, но ее познавательная достоверность в сравнении с математическим естествознанием зачаточна. Поэтому исследования на основе схематизма времени должны быть подведены под верификационные стандарты более зрелого пространственно фундированного знания.

Специальная наука о пространстве – геометрия – стара, как цивилизация. А вот касательно науки о времени бытует мнение, что она появилась только в ХХ в. в виде теории относительности Эйнштейна. Тысячелетние труды истории в этой связи не вспоминают. Вопервых, она атеоретична; во-вторых, только о прошлом; в-третьих, строго говоря, не о времени, а об обществах, культурах, людях минувшего; в-четвертых, ее понимание времени сужено, «испорчено» эпитетами «историческое», «социальное», «человеческое». Настоящая темпоралистика должна отстраниться от указанных добавок и, следуя от общего к частному, показывать, как всеобщие законы времени проявляются в человеческом сообществе и человеке.

Пока же во всех случаях об истории говорится много, но объект исторического (гуманитарного) знания представлен опосредованно. Ведь этот объект – не знаки и тексты (сфера филологии), не общество (сфера социологии), не культура (сфера культурологии), не политика (сфера политологии ) и не человек (сфера психологии). История является наукой о времени, по крайней мере, об одной из его модальностей – прошлом. Но при такой трактовке объекта истории, мы сталкиваемся с «опекой» над историческим знанием, завещанной нам классическими и неклассическими методологиями.

Гегельянство не могло существенно сказаться на эпистемологическом статусе гуманитарности (хотя сказалось на общественно-по- литическом). Во-первых, в противоположность Канту, Гегель отзывался о пространстве и времени с пренебрежением. Во-вторых, гегельянско-марксистский историзм относится больше к идеологи- чески-утопическим основаниям XIX–XX вв., чем к критериологии исследовательской науки. Культурное место гуманитарной рефлексии в Новое время напоминает жилище подпольного человека из повести Достоевского. Оно – на отшибе полноценного существования, но дает приют для излияний ressentiment’а. Его защитная маргинальность создается взаимно нейтрализующим пересечением

67

Часть первая. Пропедевтика психолого-исторического знания

позитивизма и метафизики. От метафизики страхует принадлежность к науке фактов (хотя бы и в самом примитивном ее пошибе), от нормальной науки – апелляция к априорным основоположениям, проходящим через недоступные для эмпирии глубины души.

Выше я стремился показать, что т. н. распад исторического времени – не фикция неогуманитарности, но свидетельство изменений хронотектоники мира и появления в нем новых социополитических объектов на рубеже тысячелетий. В постколониальных дискурсах настоящее вырвано из детерминистской последовательности прошло- го-настоящего-будущего и превращено в странный аттрактор, в предбудущее. Моментализация угроз – характерная черта постсовременной картины мира. Она внедряется сенсационной подачей новостей; в политике использует стратегию быстрого реагирования на внезапно возникающие опасности. В науке она обосновывается теориями нелинейных процессов, учением об аттракторах. Есть мнение, что время глобализации – сплошное настоящее, своего рода поздняя современность. Но эта точка зрения представляется упрощенной.

Неравновесные системы имеют крайне малый момент инерции. Мышление, использующее их в качестве модели социальности, маргинализировано, но иначе, чем у подпольных мыслителей Достоевского. «Стена природы» снята, а стерегущий ее позитивизм подорван физикой и натурфилософией неопределенности. Внутренняя маргинальность, зажатая между детерминизмами, заменяется маргинальностью края, «адмаргинальностью».

Глава третья

Эпистемологический невроз гуманитарности и как он излечивается

Одна научность или две? К психологическим условиям существования науки относится и минимум интеллектуального комфорта, который гарантирован ученому в его занятиях. Конечно, это – величина многосоставная. Помимо творческой увлеченности, социального статуса, материальной обеспеченности работника науки, в нее входят и уверенность в исследовательском методе, и престиж высокой научности. Олицетворением последней в Новое время выступает математическое естествознание. Его исследовательские процедуры и стали синонимами профессионального познания. Что же касается гуманитария, то он точно не знает, существует ли особенный гуманитарный метод, или же его занятия примыкают к общему стандарту научности в качестве недостаточно строгих, доказательных и объективных.

68

Глава третья. Эпистемологический невроз гуманитарности и как он излечивается

Соединима ли «мягкая» научность с «жесткой» на равных правах и вообще, соединима ли? Гуманитария тревожит бытующее до сих пор опасение, что без поддержки математики и эксперимента всякие рассуждения выливаются в произвольность, мистику, в упражнения дилетантов, и сомнение насчет того, является ли интерпретация приемом науки или только литературной критики и публицистики. Дилемма «единый научный метод или два научных метода» не вполне теоретична. Конечно, в трактатах прославленных интеллектуалов ХХ в. было не раз доказано, что гуманитарная истина не совпадает с т. н. методом и не нуждается в стандартных процедурах получения данных. Но кто вспоминает об этих тонких и глубоких размышлениях, когда надо оценить научный поток – претендентов на дипломы, ученые степени, гранты, субсидии, научные публикации, места в государственных программах и планах исследовательских работ? Гуманитарий, как правило, чувствует культурную и моральную ценность своих занятий, но «срезается»

впроверках по высшему стандарту объективной достоверности и практической полезности. От таких квалификационных испытаний его тянет туда, где о человеке разрешается говорить без ссылок на методики, выборки, корреляции и коэффициенты достоверности –

влитературу, публицистику, политику, философию, религию. Однако здесь его доводы начинают отсвечивать лучами той отстраненной объективности, в фокусе которой ему так плохо и неуютно.

Кдолгому существованию в системе двойных стандартов, конечно, привыкают и даже извлекают из него выгоды. Но, по большей части, такая адаптация сопровождается перенапряжениями, социальной мимикрией, приводит к срывам самооценки, защитным иллюзиям в форме полуосознанных и неосознанных комплексов, к неврозу. Я назвал положение гуманитарности внутри сциентистского знания XIX–XX вв. эпистемологическим неврозом, имея в виду, что ее затруднения связаны с методом, с тем, что критерии гуманитарной научности выглядят слабее естественнонаучных и считаются менее универсальными, да и сам гуманитарный метод недостаточно самоопределился. Привычная для старшего поколения методология заменена эпистемологией не случайно. Слово «методология» означает философское учение о методе. Эпистемология как теория знания (преимущественно научного) разрабатывается заинтересованными науками или с привязкой к их целям, принципам и материалам. На протяжении XIX–XX вв. треугольник «философия- естествознание-гуманитарность» из методологического становится эпистемологическим. Если в первом случае в его вершине стоит философия, то во втором – наука (естественная).

69

Часть первая. Пропедевтика психолого-исторического знания

К схеме надо сделать уточнения. Во-первых, социальные науки полагаются частью естествознания. Возникшие в XIX в. социология, политическая экономия, демография, криминология, этнология изначально ориентрировались на объективное описание материала, активно использовали статистику и, насколько возможно, эксперимент, поэтому по праву чувствовали себя нормальными эмпирическими науками. Опущена и математика, которая, конечно, не относится к эмпирическим наукам, но срастается с количественным естествознанием как его вычислительно-теоретический аппарат. Сами теоретики эмпирических наук говорят не о трехчлене, а о двучлене «философия – наука». Для них никакого раздвоения внутри опытного знания не существует, а есть неуклонное освобождение свободного исследовательского поиска из-под власти философских предписаний.

Возможно, философия и вовсе растворится в бинарном отношении «естествознание – гуманитарность» в качестве одной из специальных эпистемологий, как обещают некоторые постпозитивистские мыслители.

Однако что дает гуманитарию новая ситуация? Как водится, победа оказывается совсем не такой, как виделась. Вместо уединенных занятий книжника, изыскивания потаенных смыслов прошлого и шлифовки интерпретативного постижения культурных шедевров на гуманитария in stricto sensu надвигается грохочущий вал новой гуманитарности. Его сцену заполняют невиданные дисциплины и занятия. Общей особенностью этого постмодернистского выводка знания является борьба с большим временем, которым классический гуманитарий на самом деле мог заниматься под сенью естественнонаучного детерминизма.

Речь, разумеется, не об устранении времени вообще, как иногда утверждают представители традиционной гуманитарности. Постмодернизм переводит большие нарративы в малые, разбирая историцистскую спайку «прошлое-настоящее-будущее». Он перекомпоно-

70