Новая историческая психология. Монография

Глава шестая. Социокультурная легитимизация психики

легитимации. Наилучшие шансы вырастить свои озарения до признанного открытия есть у людей, которые занимаются познанием по профессии и знают его технологию. Однако начало парадигмы – это открытие с чистого листа в том смысле, что ни познавательной технологией, ни сформулированными задачами, ни социальным статусом и психологической структурой исследователя этих задач новое направление познания еще не располагает. Поэтому и можно сопоставить индивидуальные эвристики и начало европейской науки как движение знания от некого нулевого, эвристического состояния. Разумеется, в действительности новое прорастает сквозь старое. Мне придется пожертвовать здесь перипетиями становления ради характеристики фаз историко-логической последовательности парадигмы. Эта последовательность вычленяется ретроспективно. Зная, что искать, мы можем отвлекаться от контекста и начинать с некого «абсолютного начала». В качестве такой идеализированной точки и выступает эвристическое озарение, иначе говоря, аморфная проблемность без структуры задачи, членения на субъект, объект и средства познания. Период этой нерасчлененности я и называю эвристической фазой.

История открытия начинается случаем частного исследователя, демонстрирующего собой универсальную человеческую любознательность перед лицом непознанных загадок мира. В эвристическом состоянии мир и субъект еще слиты в мыслительных процессах индивида. Творческие искания, с которых начинается открытие, есть первые движения от неопосредованности к опосредованности в пространстве культуры мысли. Явственное разделение между индивидуальным и универсальным отсутствует, но творчество уже оставляет следы.

Эвристика – умственное озарение до «правильной» фиксации, и потому мыслителю приходится фиксироваться «неправильно», т. е. вне норм интеллигибельности (умственной вразумительности), принятых в определенной культуре. Конечно, эвристические состояния более универсальны, чем правильное логическое рассуждение, но только в том смысле, в каком человеку привычнее видеть сны, чем изучать ученые трактаты. К всечеловеческому обыкновению иметь ночные видения надо еще приложить их толкования, а они, как правило, весьма зыбки и локальны. Эвристические состояния – своего рода сновидения и грезы мысли; новое носится перед умственным взором его открывателя в мимолетных образах. Пусть рисунки, самодельные значки, отрывочные фразы, наброски и все остальное, во что выливаются первые озарения, и выглядят со стороны как невразумительная отсебятина, – они адекватны первой

171

Часть вторая. Теоретические основы новой исторической психологии

спецификации креативности в культуре мысли. Мысль еще слишком самовита, самость инакова. Эти идеограммы, иероглифы – не наброски формул, таблиц, диаграмм, а мыслеобразы. Когда ум делает первый шаг к вразумительности, то его упражнения вычурны и по форме напоминают поэтические фантазии, шизофренический бред или мистические откровения. В этих иероглифах, идеограммах сложно разглядеть будущие формулы, чертежи, определения. Скорее – это запись особых состояний. Да и по содержанию перед нами мистика, переживание слитности с миром, вставленная в об- разно-символическую рамку мыслительная целокупность человека. Эвристическая фаза парадигмы соответствует апокрифической фазе наррадигмы. И в самом деле, первые, символоподобные артефакты мысли плохо читаемы. В известной степени, апокриф – это эвристика, истолкованная как запись, а набросанные ученым каракули с точки зрения выраженности содержания есть апокриф. Один и тот же факт может быть помещен в разные оценоч- но-интерпретативные координаты. Я не хочу сказать, что при ка- ком-либо толковании карандашные заметки Менделеева сойдут за поэтические замыслы, а клочки из пушкинского архиваза подготовку научного открытия. Мы-то знаем, кто есть кто. В жизненных линиях этих людей точка бифуркации, от которой начинается разделение на когидигму и наррадигму, поставлена до появления первых свидетельств творчества, ретроспективно. Она социально префиксирует известный культурный тип. Для случаев же обыденного творчества способ описания не предопределен известной репутацией личности и поэтому вариативен. Психоаналитические интерпретации, тесты способностей, патопсихологические диагнозы предполагают социальную и культурную недоопределенность испытуемого. Художественный или мыслительный склад, образное или логическое мышление, шизоидность, истероидность и т. д. – это не только психологические характеристики, но и эскизы социокультурного профиля испытуемого. Хотя начала наррадигмы и парадигмы сближены до общей точки, векторы их движения указывают в разные стороны.

От индивидуальной эвристики перейдем к организованному европейскому познанию. Его исторический дебют – переходное от мифологии к философии мышление доклассической Эллады (т. е. до 5–4 вв. до н. э.) В нем мы найдем россыпь намеков на почти все основные доктрины позднейшей науки в форме отрывочных речений и фантазий. В известной степени и вся античность – эвристическая фаза европейского познания. Но это – если мы попытаемся обобщить его развитие за более чем 2,5 тыс. лет в качестве единой

172

Глава шестая. Социокультурная легитимизация психики

парадигмы. Если же брать основную парадигму Нового времени – классическое математическое естествознание – то здесь период начальных озарений без адекватной инструментальной и логико-те- оретической основы – XIV в. Тогда среди поздних схоластов, оксфордских и парижских номиналистов появляются идеи, на которые спустя два-три века будет опираться естествознание. Таково, в частности, понятие импетуса (impetus) Ж. Буридана. Иначе говоря, толчка, под действием которого тело движется, пока сопротивление не превысит исходный импульс. Это динамическое представление чуждо духу и букве аристотелевской физике, читавшейся тогда в университетах. Следуя Аристотелю, средневековые ученые разделяли предметы на те, которые могут приводить себя в движение сами и те, которые движутся под внешним воздействием; к первому классу относились живые тела, ко второму – неодушевленная природа. Природные предметы без души движутся только, если их кто-либо или что-либо толкает, например, воздух. Разделение имело иерархический и качественный характер, поскольку физические предметы относились к низшему миру по сущности, у них отсутствовала прерогатива собственного движения, данная Творцом более высокому одушевленному миру. Динамика парижских номиналистов выпадала из объяснительных средств тогдашней физики, статичной и качественной. Она не соответствовала ни господствовавшей картине мира, ни принятому аппарату исследований. Хотя продолжатель Буридана Николай Орем и пытался использовать прямоугольные координаты для представления падения тела, этот прием выглядит слишком вычурным, своеобычным и частным на фоне правильных схоластических умозрений о качествах и сущностях. Когда же новые физические интуиции переводились на язык «качественной» математики того времени, как делала группа из Мертоновского колледжа, то получалось нечто невразумительное. «Именно отсутствие геометрических представлений таких «движений», как потемнение, похолодание, сгущение и т. п., заставляло мертоновцев ограничиваться своим арифметическо-алгебраическим методом для исчисления «широты» соответствующих качеств. А это в свою очередь создавало тот головоломный аппарат, который развит в их сочинениях и на темноту которого жалуются все иссле-

дователи» (Ахутин, 1976, с. 134–135).

Математика того времени не могла ничего дать для решения динамических задач, она занималась улавливанием духовных сущностей, архетипических фигур. «Здесь дело шло о непосредственном присутствии духовного мира, и в чистейшей символике чисел адепт интуитивно общался с сущностями до и вне их данности в

173

Часть вторая. Теоретические основы новой исторической психологии

«явлениях»; математика во всем объеме своих семантических перспектив оттого и равнялась знанию как таковому, не тронутому еще распадом спецификации, что представляла собою исключительный род науки посвящения не во что-то либо «одно» или что-то либо «другое», а сразу во «все»; ее авторитетность вытекала не из мнений, а из самой природы вещей» (Свасьян, 1989, с. 42). Эта качественная математика будет элиминирована из круга вычислительных наук ко второй половине XVII в.

Идеи, близко напоминающие европейское естествознание Галилея и Ньютона, носятся в воздухе университетов XIV в., но попытки их сформулировать терпят фиаско. Новый предмет познания нельзя было выразить ни в комментариях к Аристотелю, ни в решении частных практических проблем. Это и вызывает сомнение в том, чем же занимались провозвестники новоевропейской науки – старыми спорами о сущностях в несколько модифицированном виде или нащупыванием ключевых категорий будущей физики. Кажется, «что и «калькуляторы», и Орем не столько «зарождали» понятие новой науки, сколько пытались в совершенно новых условиях и с совершенно новым смыслом использовать античное понятие формы как формы скрытых субстанциальных качеств»

(Ахутин, 1976, с. 135).

Переход от средневековой системы научного познания (аристотелевской парадигмы) к новоевропейской системе (ньютоновской парадигме) означает такую кардинальную смену всех познавательных средств и условий, которая позволяет вместо выведения субстанциальных форм умозрительных предметов заняться экспериментальным конструированием мира. Как выражается Р. Рорти, «гилеморфная эпистемология, которая рассматривает постижение универсалий конкретизированным проявлением в разуме человека того, что конкретизируется лягушкой в ее живом теле, благодаря подъему математической физики была заменена структурой законопорядка (law-event), которая объясняла лягушачность как просто номинальную сущность» (Рорти, 1997, с. 46). Нельзя недооценивать трудность такого перехода. Закон-событие (law-event), о котором пишет американский философ, создается не просто рассуждением, а манипуляциями с инструментами и счислениями. «Гилеморфная эпистемология» аристотелизма равна чему-то вроде мыслительноспекулятивного проращивания из материи мира заложенных в ней Творцом энергийно-смысловых форм. Средневековый ученый сочетает логическую скрупулезность в определении схоластических родов и видов с молитвенным восхищением перед заложенной Богом первоструктурой мира. Субъект познания нейтрализуется в

174

Глава шестая. Социокультурная легитимизация психики

нем верующим. Исследователь же новой науки в своих действиях связан только правилами экспериментальноматематической процедуры и корректностью их приложения к теории. Прямо перейти от аристотелевски конфигурированного исследования к ньютоновскому невозможно. Надо еще вывести религиозно-онтологическое подчинение исследователя-субъекта подлинному Субъекту мира за пределы исследовательской процедуры. Понятие науки и парадигмы придется разделить. Ньютоновская парадигма сменяет аристотелевскую парадигму, но аристотелевская наука прямо не соприкасается с ньютоновской: между ними несколько парадигмальных фаз, которые, собственно, не подпадают под определение науки как исследовательской системы. Внутри науки средневековья «физики»

и«калькуляторы» XIV в. являются поздними схоластами, дающие сущностям-формам несколько необычные, арифметико-геометри- ческие спецификации. Внутри же парадигмы Нового времени они – авторы перспективных физических идей, оставшихся в их время без воплощения из-за отсутствия языка, инструментов, кадров, социального заказа и других условий современной новоевропейской науки.

Между наукой средневековья и наукой Нового времени происходит превращение схоласта, использующего свои мыслительно-со- зерцательные способности в качестве творения и раба Божьего, в субъекта-исследователя, свободного от религиозно-онтологических забот, но обязанного быть корректным в лабораторных процедурах

иобосновании гипотез. Это происходит не сразу. В следующей фазе автономия познания растет за счет наделения мыслителя некоторыми прерогативами Творца. Это ставит его самооценку, социальную меру сил и возможностей человеческого познания на грань адекватности. Данную фазу уместно назвать магической.

Магическая фаза когидигмы. Шаг от эвристики к магии оз-

начает появление действенно-волевого опосредования. Познающий человек делает усилие для того, чтобы явить Иное. Две стороны парадигматического отношения соединяются амбивалентно. Образы эвристики выводятся в телесно-двигательную активность. В самом простом виде открыватель, чтобы уловить посетившее его озарение, «исполняет» его каскадом психофизических действий. Под представление инореальности используется ближайший инструментарий – тело. Судорожные и причудливые движения, мышечное напряжение, даже конвульсии – таков внешний рисунок умственной борьбы за овладение смутными намеками мира. В современном познании они замаскированы под странности и чудачества творческих личностей. У ребенка выразительные телодвижения, манипуляции,

175

Часть вторая. Теоретические основы новой исторической психологии

самодельные слова-жесты, речения заклинательного свойства – обязательные атрибуты интеллектуального развития, иногда понимаемые как онтогенетическое воспроизводство первобытной магии. Что же касается древних колдунов, то у них интеллектуальная задача представления внешней реальности подручными средствами развернута в сложных рецептах с многочисленными ингредиентами и аксессуарами. Маг блокирует свое индивидуальное рефлексивное Я, действуя в высшей степени активно, целенаправленно, индивидуалистично. Его психофизическое существо – инструмент и площадка для явления Иного, которое в эвристической фазе синкретически слито с Самостью. Сказав «явить Иное», я принял оксюморонную подсказку языка. Фраза говорит, что Я – средство Иного, что мои усилия только воспроизводят реальность в некоторых психофизиологических движениях и предметных действиях. Приму, что магия имеет две подфазы: эзотерическую и экзотерическую. На первой стадии магические манипуляции окутаны тайной и непонятны, на второй – уже открыты для обсуждения.

Магическая фаза новоевропейской когидигмы (XV–XVI вв.) хронологически и содержательно совпадает с Ренессансом. «Чтобы адекватно оценить значение темы магии на заре культуры Нового времени, следует прежде всего иметь в виду, что она, будучи распространеннейшим мотивом и в эпоху средневековья, теперь выходит из подполья культуры и, приняв новый вид, становится общей для всех великих мыслителей и ученых, которыми она как бы освящается» (Гарэн, 1986, с. 332).

В истории европейской науки зияет пробел. Это – перерыв в развитии физико-математической мысли между XIV-м и XVII-м веками. Речь идет о судьбе позднего номинализма. Это течение высокой схоластики в первые две трети XIV в. предугадало важнейшие идеи математического естествознания Нового времени. Галилей и Кеплер начали с того, чем закончили Буридан и Орем. Фрэнсис Бэкон провозгласил начало экспериментальной науки более чем через 300 лет после того, как это сделал его соотечественник и однофамилец Роджер Бэкон. В чем же причина потери 2–3-х вв.? Почему опытная европейская наука возникла все-таки в XVII-м, а не в XV-м веке? От позднего номинализма невозможно отмахнуться ссылкой на античные истоки новоевропейского естествознания. Античные знания можно принимать за общую предпосылку новоевропейской науки. А в конкретном историческом изучении XVII в. следует за XVI-м, а не за 4-м до н. э. Античные идеи Новому времени не с неба упали, а были переданы Средневековьем. Может быть, дело в опустошениях Столетней войны, в чуме 1349–50 гг.? Но мирных окон в Европе

176

Глава шестая. Социокультурная легитимизация психики

наперечет, и почему тогда расцвет Высокого Ренессанса состоялся на фоне Итальянских войн и ужасающего разгрома Рима в 1527 г.? Да и начало европейского естествознания приходится на очень скверное время – Тридцатилетнюю войну. Я пытаюсь ответить на этот вопрос не как историк естествознания, а на основе предлагаемой здесь историко-психологической эпистемологии.

Привычная последовательность «средневековая схоластика – знание Ренессанса – естествознание Нового времени» мало что разъясняет, даже с уточнением средневековых вкраплений в идеях Коперника, Галилея, Кеплера. По своим идеям механика начала XVIIв.ближекпарижскимоккамистам,чемкВысокомуРенессансу. И отчищаться новой науке приходится не от строгой логики схоластов, чрезвычайно современного принципа экономии мышления и вполне подготовленной теории эксперимента, а от того, что называется передовыми идеями Ренессанса. Во всяком случае, от некоторых из этих передовых идей. Ренессанс на самом деле неоднороден. Он состоит из хиреющего аристотелизма, т. е. средневековой схоластики, и ренессансной «новинки» – неоплатонизма XV–XVI вв. Эта новинка заключается в антропоцентризме, возвеличивании человека. Спору нет, это очень полезно для науки, так как раскрепощает человеческую предприимчивость, следовательно, помогает отыскивать доказательства для эвристик позднего средневековья. Научных открытий гуманистами сделано не так и много. То возобновление древнегреческих идей, которое мы им приписываем, относится преимущественно к искусству и литературе, а главные естественнонаучные идеи греков были известны противникам гуманистов – средневековым схоластам. Итак, новых научных идей у гуманистов – наперечет, но они возвеличивали человека, его фантазии, поколебали логическую дисциплину, очень сильную в поздней схоластике. Они же ввели в широкий обиход ученой культуры магию. Именно увлечения гуманистов, из которых пышным цветом расцвели оккультные искусства, надолго задвинули сложные идеи парижских и оксфордских ученых на второй план европейского интеллектуального ландшафта. Столица европейской науки переехала из Парижа во Флоренцию. А там при дворе Медичи царил Марсилио Фичино – переводчик Платона, Гермеса Трисмегиста, создатель завораживающего «Платоновского богословия», которое, по свидетельству специалистов, с христианской средневековой ученостью и вообще с христианством имело мало общего. Куда там силлогизмам сорбоннских и оксфордских профессоров до фейерверка из священных тайн египетских жрецов, еврейских каббалистов и эллинских мистагогов! К тому же, эти вспышки освещают галерею нового ита-

177

Часть вторая. Теоретические основы новой исторической психологии

льянского искусства. Понадобилась метла протестантства, свирепая работа контрреформации, грамматико-математические школы иезуитов, чтобы расчистить на этом чудесном карнавале местечко для более прозаических научных занятий. Фантастические и горячие головы, вроде мученика оккультной науки Джордано Бруно, для них не годились.

Вводя магическую фазу когидигмы, мы устраняем почти трехвековой разрыв между физическими идеями номиналистов и галилеевской механикой, который обычно с трудом объясним. «Будь книгопечатание изобретено двумя веками раньше, доктрина импетуса намного ускорила бы общее развитие истории науки и ей не пришлось бы столь долго ждать, чтобы перейти от Жана Буридана к Галилею», – предполагает Свасьян (1989, с. 44).

Но книгопечатание само по себе мало что объясняет. Объясняет культурное влияние Ренессанса. А Ренессанс, как было сказано выше, принес неслыханную моду на магию в ученых кругах.

Во всплеске самых причудливых суеверий всегда видели странную аберрацию, зигзаг в поступательном развитии науки, пятно на славной репутации Возрождения. На мой взгляд, аберрации и зигзага нет, а есть выбор языка для записи Иного и поиски метода для его изучения. То, что казалось подходящим – было уже занято: язык – искусством, а метод – магией. Последняя как прием овладения внешним миром путем его мимицирования передает суть парадигматического этапа. То, что принято называть магией, есть воздействие на предмет, совмещенное с показом этого воздействия. Разделить манипулятивный и миметически-изобразительный компоненты архаического квазидействия невозможно. Слитность вытекает из самой «концепции» магии: для того, чтобы подействовать на что – то надо это что-то иметь перед собой. Хотя бы волос, слюну, ноготь, клочок одежды по принципу pars pro toto (часть представляет целое) или изображение, фигурку по принципу подобия. Магия придумана телесной культурой для того, чтобы телесно и конкретно достать то, что вне контакта. Без подтверждения наличествования не обойтись. И хотя изобразительная коннотация, конечно, не является самоцелью и вплетена в действие, она может достичь достаточной степени разработанности и даже автономии, проецируясь или на плоскость художественного описания, или на плоскость познания. В первом случае появляются рассказы про магию, во втором – инвентарь секретных приемов, тайноведение. Иногда – «почти наука», только законспирированная. Изобрази- тельно-миметический коннотат тяготеет в этом случае к магическому концепту, к реальности, затянутой покрывалом Изиды. Уже

178

Глава шестая. Социокультурная легитимизация психики

вархаической этимологии скрыта эта потенция тайного искусства. Так, древнерусская лексическая группа «обавити», «обавление», «обавляти» имеет два устойчивых значения: 1) колдовать; 2) делать видимым, показывать, объявлять (Словарь, 12, 8). Значения смежны, слова образованы присоединением префикса «об» в значении пространственного сближения (в том числе замыкательного, охватывающего; одно из архаичных значений «об» – двигаться по кругу) к основе «а(я)вити» – показывать. За архаичным словоупотреблением угадывается слепок действия, как бы замыкающего добычу магическим кругом. Но этим же действием добыча создается, является. Можно предположить, что чем дальше в глубь истории – тем больше всякого показывания, а выявление имеет магическидейственный оттенок. Маг сначала приказывал предмету своих воздействий явиться. Он его к этому вынуждает с помощью некоторых ручных действий. Предмет вызван, схвачен и подвергнут дальнейшему воздействию. Если манипуляции притормозить на первой фазе, то появится возможность для изучения явленного. Колдовское «обавление» предмета производится, разумеется, не ради исследовательского интереса. Однако нельзя недооценивать инерцию и самодостаточность технических моментов тайного искусства и все возрастающую его специализированность. Если довести историческую траекторию тайнодейства до Ренессанса и Нового времени, то мы увидим, что предмет вызывают уже не ради его изменения, а наоборот, чтобы изучить, каков он есть сам по себе. Техническая операция соскользнула на цель. Но первым ученым нелегко доказать такую незаинтересованность их манипуляций. Вся магическая фаза когидигмы и представляет собой обоснование исследовательского момента магии, постоянно соблазняемое практической первоцелью тайноведения. В Новое время техническая операция подготовки и проведения эксперимента уже твердо отделена от мотивов ученого, которые могут быть весьма экзотичными. «Объявление» предмета обставлено условиями, важнейшие из которых – публичность, воспроизводимость, проверяемость, спектакулярность. Они потеряли индивидуализированность и стали общедоступными. Предмет должен быть представлен в наилучшей оптике, доступной всякому, кто захочет проверить выводы исследователя. В древней же магии этот момент затемнен и максимально скрыт.

Вмагии первична закрытость. Поэтому в древнерусском «объявлении» подчеркивается момент манипуляции, отсутствующий

всовременном слове. У древнерусского «объявление» масса значений. В том числе с оттенком предметного действия – открыть, достать; также: зрительное объявление – явление, сделанное че-

179

Часть вторая. Теоретические основы новой исторической психологии

ловеком; отсюда объявление комедий, спектакль («работаем мы во объявлении комедий», цит. соч., 204); юридическое доказательство («другого объявления вины не искать, а сразу казнить», там же). Из этого семантического пучка под влиянием книжности выбрано устное чтение (оглашение) документа, а под влиянием учености – явление как наличная объективная картина чего-то, удостоверенная исследованием.

Ренессанс дает нам картину движения от магической эзотерики

кэкзотерике. Вышедшая из подполья культуры в эпоху Ренессанс магия начинает распространяться и посредством вполне легальных учений и книг. В XV в. мироздание представляется образованными людьми по тайным книгам «Поймандр», в соответствии с Гермесом Трисмегистом. Ближе к началу XVII в. магия мыслится как практическое занятие и дает обоснование науки под бэконовским девизом «Знание – сила». Экспериментальная наука начинается под названием натуральной магии. Наряду с приемами познания природы, она излагает способы овладения сверхъестественной силой духов.

Магическая фаза европейской когидигмы Нового времени не равна распространению магии в доистории, когда тайноведение действительно универсально и занимает роль, отводимую в современности науке и технико-инженерной практике. В средние века признанная (парадигмальная) наука – это комментаторские изыскания в Библии и античных трудах Платона и Аристотеля. Магия сохраняется как культурный андеграунд, солидный противовес официальной книжности, поскольку имеется еще не тронутый пласт народной мифо-магической хтоники. Последняя поддерживает народных магов, прорицателей, целителей (гонения на них до XV–XVI вв. – эпизодические, не массовые), но также и ту фракцию ученой культуры, которая отклоняется от ортодоксальных штудий. Ученых чернокнижников народная магия поддерживает непрямо – те все-таки книжники, толкователи текстов, не принятых в анти- чно-библейский канон. Все магические практики – и первобытные, дописьменные, и книжные – сродственны на фоне преобладания телесно-мускульной силы в домашинном, доиндустриальном производстве. Однако они культурно дифференцированы по отношению

кглавной информационной технологии – дотипографской письменности. Народная магия к письменности первоначально никакого отношения не имеет, она – в лоне культуры тела. Чернокнижие же – маргинальный слой книжности на границе с телесно-мани- пулятивной практикой шаманов, волхвов и чародеев. Алхимия, астрология – гибриды, уравновешивающие приемы непосредственного воздействия с книжно-символической интерпретацией. Воз-

180