Новая историческая психология. Монография

Глава первая. Тревоги истории

Отмирание полового диморфизма после этого станет таким же вопросом времени, как и слияние человеческих рас.

И уж подлинной антропологической революцией выглядит расширение продолжительности жизни. Те последствия, которые принесет хотя бы частичное приближение к человеческой мечте о бессмертии, неисчислимы – ведь они изменят отношение между индивидом и общностью. Не забудем, что все экзистенциальные вопросы, все томления духа и порывы его к бесконечности, все преодоления непреодолимого имеют трамплином кратковременность человеческой жизни. Здесь – предел и ограничения нашей свободы, но здесь же и условие существования нашей противоречивой и конфликтной человечности. Иного человека просто нет.

Сознание и личность обеспечивают человеку ход в коллективное время, участие в том, что было и что будет в качестве таковой, наличной человеческой единицы, без смены его биологического тела. Правда, индивидуальное всеприсутствие во времени для человека– только идеальное, воображаемое. Тело в путешествия по прошлому и будущему взять нельзя, оно остается в настоящем и проживает индивидуальный биологический срок. В историю допускается только то, что имеет форму личности. Телу путь для аналогичных преобразований закрыт (во всяком случае, пока). Оно – вне исторического времени, оно в физическом пространстве и биологической среде. Сам человек воспринимает исключение своей телесности из исторического времени несправедливостью, ошибкой, наказанием, лишением рая и ожидает исправления такого положения. Некоторые мыслители (среди них достаточно русских) предлагали начать работу по спасению индивидуального тела, не дожидаясь божественной сотериологии. Таким образом они наделяли тело свойством личности и подчиняли времени культуры. А современнные био- и компьютерные инженеры, похоже, понемногу выполняют их заветы. Но посмотрим, что означает историзация тела.

В представлении религии, которая традиционно толковала посмертную судьбу человека, бессмертие означает, что с человека снимается проклятие за грехопадение. А говоря рациональным языком, что человек перестает быть биологической отдельностью. Хотя в Библии ничего не говорится о том, кем будет прощенный, безгрешный человек, некоторые теологи понимают, как трудно его вообразить отдельным биологическим организмом. Скорее, библейское обещание имеет в виду родовую биологическую природу человека, каким-то образом лишенную главной приметы высокоорганизованной жизни – разделенности на самостоятельные организмы. Иначе добиться бессмертия для органической жизни невозможно.

31

Часть первая. Пропедевтика психолого-исторического знания

Избавление жизни от смерти означает консервирование ее формы вместе с консервированием той среды, в которой она находится. Ибо жизнь есть подстройка одной части земного устройства к движениям другой его части. Эволюция максимально сингуляризирована на своих высших ступенях, так как это дает выигрыш в освоении самого изобильного и разнообразного экологического этажа планеты – ее поверхности. То, что слишком опускается вниз или поднимается вверх, выбирает устойчивость в ущерб разнообразию; оно лишено львиной доли благ, отпущенной зеленой планете, и обречено на узкую специализацию. То, что выбирает обиталище под звездным небом и на твердой земле, открывает себе путь к освоению многих ландшафтов, но и вынуждено ради экспансии разделяться на автономные особи. Последние, нагруженные всей генетической программой рода, подвижные и предприимчивые, действуют как разведчики новых возможностей и генераторы нового опыта для своего сообщества. За гибкость же и многопрофильность приходится расплачиваться правом быть слитым с родом и жить долго как род – индивидуальной «оконтуренностью», индивидуальными сроками существования. Чтобы изменяться быстро и разнообразно, как меняется среда, – надо быстро мутировать, а следовательно, своевременно умирать. Иной итог эволюционного приспособления ко многим экологическим площадкам придумать трудно, разве что вообразить нашу планету сплошь укрытою теплицей с раз и навсегда заданным микроклиматом, под защитой которой, на гарантированном питательном бульоне, существует что-то вроде высокоорганизованной ряски. Но вряд ли искателя биологического бессмертия человека вдохновит сей образ.

Особенность сапиентного обоснования в том, что оно должно обобщить все проявления планетарного «мы» с точки зрения его соответствия человеческой устойчивости, не выбрасывая никаких экзотических, архаичных, редких проявлений культуры из своего багажа. Планетарная идеология может состояться только как идеология единого человечества, как вердикт оставаться в том же качестве человека, в котором его застал последний час истории.

Ясперс считал, что осевое время может быть открыто «только эмпирически, как факт, значимый для всех людей, в том числе и для христиан. Эту ось следует искать там, где возникли предпосылки, позволившие человеку стать таким, каков он есть…» (Ясперс, 1991, с. 32). По этой логике, теперь, также эмпирически, следует искать предел, за которым человек уже не сможет быть таким, каков он есть. Я называю это эмпирической эсхатологией. Поиски относятся к тому слою проблем, которые большей части

32

Глава первая. Тревоги истории

человечества пока кажутся блажью сытого меньшинства. Однако наука и должна смотреть дальше, чем большинство человечества, различая проблемы и угрозы, невидимые за текущими делами.

Можно предположить, что нынешние заявки на трансформацию человечества еще рекогносцировочные, преувеличенные. Мутирующее человечество сейчас – модный сюжет массового искусства и берущего его образы для продвижения своих разработок некоторых специалистов по хай-тек. Их взаимовыгодная работа наделяет признаками представимого будущего весьма проблематичную перспективу. Во всяком случае, не такую близкую, как рисует Уэльбек. Пока только постмодернистская деконструкция разрушает фикцию правдоподобия всей этой грядущей монстроподобной сапиентности. Сами западные гуманитарии довольно хорошо понимают связь своих упражнений с зазывной балаганностью массовой культуры и конъюнктурой инфомационно-потребительского общества

Нельзя сбрасывать со счетов антропотехническую коэволюцию. Ее надо учиться просчитывать. Во-первых, разбирая рассказы о грядущем на предмет их предсказательных средств, во-вторых, строя более сильные прогностические инструменты, в т. ч. новую историческую психологию. Старая обслуживает старые хронокультурные ориентации.

Возрасты жизни и геополитика. Представленные эскизы буду-

щего – фрагмент списка новых проблем человечества, который формируется сейчас из прогнозов научных и не очень футурологий, сообщений о пионерских открытиях передовых областей знания, сюжетов массовой культуры, предостережений встревоженных ученых и общественности и т. д. Историческая психология как эмпирическая эсхатология – тоже участница этих занятий. Но для того, чтобы не путать факты с вымыслами, надо, хотя бы в общих чертах, знать, как компонуется список. Поэтому я возвращаюсь к хронокультурным ориентациям. Архаика, традиционализм, современность, постсовременность – временные рубрики, по которым можно распределять проблемный материал, откуда бы он ни приходил. Индекс алармизма (степень неотложности) проблем складывается при этом не только из объективного расчета, чувства самосохранения и нашей чувствительности к чужим бедам, но и из степени отдаленности нас от этих проблем в пространстве и времени. Однако последняя – не только историко-географическая категория. Длина отсрочки может обосновываться научно, но всякий человек снабжен и более непосредственным мерилом проблем – своим жизненным сроком, заключенным между рождением и смертью.

33

Часть первая. Пропедевтика психолого-исторического знания

Более подробно о времени – в следующей главе, а сейчас – о шкалах очередности. Сильно перефразируя Канта, можно сказать про звездное небо над нами, которое дает хронологическую, объективную шкалу для наших проблем, и жизненный цикл нашего существования. Их сопряжение, в конце концов, устанавливает очередность проблем. Однако только через личность человека. Сравним два ряда: большой истории (историогенез) и малой, индивидуальной истории (онтогенез).

Это очень простая схема, но она принципиально не отличается от более детализированных и сложных, хотя рубрики «после смерти» в них и нет. Все психологические периодизации имеют блоки раннего биологического развития, обучения в семье и школе, активной трудовой деятельности и ухода от дел. Историки выделяют молчаливую доисторию (от которой дошли только материальные свидетельства), собственно историю, рассказывающую о себе человеческим языком из прошлого, и современность, в которой мы живем. Параллельные колонки имеют примерно одинаковое содержание. Первый пункт обеих колонок указывает на молчание, телесность, физическое выживание. Второй – на передачу знаний языковыми средствами от поколения к поколению. Третий – на активное конструирование своей жизни субъектом. Четвертый поднимает вопрос о конце. Соответственно, архаика в этом периодизирующем опыте соответствует рождению и самым первым шагам, проблемам возникновения и утверждения психотелесного «есть» человека и человечества. В культурно-антропологическом смысле эта «доистория и вне истории» – гарант воссоздания человечества с нуля, т. е. того, что человек, выброшенный из цивилизации, с парой крепких рук и природной смекалкой, сможет выжить, как Робинзон на необитаемом острове (в формате голливудских блокбастеров – после ядерной катастрофы, исчезновения суши в результате потепления и т. д.; можно причислить сюда и мирную катастро-

34

Глава первая. Тревоги истории

фу в духе Уэльбека – контрсексуальную революцию постистории). Классическому Робинзону и героям Жюля Верна понадобился некоторый набор инструментов, чтобы удержаться на уровне Homo sapiens’ов и Homo faber’ов. Супермену с жабрами из голливудского фильма о затопленной планете – катамаран с мотором и огнестрельное оружие. В архаике, которая следует после того, как человечество не то деградировало до дикости, не то столь возвысилось, что перестало биологически размножаться, для воспроизводства человечества нужна, по крайней мере, гетеросексуальная пара с ненарушенными витальностью и диадически-групповой координацией. Архаика – резерв сапиентного человечества, но также и один из вариантов развития во множественной постисторической перспективе, если предположить, что с компьютеризированным, генетически модифицированными, андрогинными постсапиенсами будут сосуществовать «ветхие Адамы и Евы», сапиенсы, на положении «тупиковой», планетарной, инерционной или какой-то еще ветви, т. е. примерно соответствовать неандертальцам, которые некоторое время сопутствовали Хомо сапиенсу и были не то уничтожены, не то ассимилированы последним.

Традиционализм в приведенной схеме соответствует времени учения, проблем духовно-социальной преемственности, наставничества и ученичества, послушания и авторитета. Современность – самоопределению, активности и самостоятельному жизнестроительству. Постсовременность – завершению жизненного цикла и раздумьям на будущее.

Отношение между хроноэпохами и последовательностью линейного времени таково:

архаика – вне времени; традиционализм – прошлое; современность – настоящее; постсовременность – будущее.

Приведенные мной сопоставления вызывают законные вопросы и требуют разъяснений. Это касается, прежде всего, четвертой позиции. Рубрик «после смерти» в психологических классификациях нет, да и понятия «постсовременность, «постистория» нельзя признать устоявшимися. Но сейчас литература переполнена материалами, не вмещающимися в устоявшиеся классификации, и проигнорировать их невозможно.

Возможно, в начале XXI в. человечество впервые сталкивается с таким положением, когда будущее становится измерением текущей мировой политики и жизни человечества. Раньше мировой порядок сводился к поддержанию status quo. Попытки менять равновесия

35

Часть первая. Пропедевтика психолого-исторического знания

сил приводили к катастрофам: войнам и революциям. Их старались отодвигать насколько возможно. Даже течения с резко выраженной ориентацией на будущее – религиозные хилиасты, революционеры – придя к власти, были вынуждены придерживать свой пыл переустройства и приспосабливаться к реальности. В последние 10–15 лет наблюдается нечто иное. Политики без особого зуда переустройства, не экстремисты, провели такое количество судьбоносных изменений, затронувших земной шар, что сравнялись с самыми крупными революционерами и ниспровергателями порядка в ХХ в. Это стало возможным только потому, что выработался механизм глобальных изменений без уничтожения миллионов людей и разрушения целых стран. Горизонт изменений сливается с текущей жизнью. Реальность настоящего множественно взорвана будущим.

Я не могу здесь касаться причин относительной бескровности череды глобальных изменений в конце XX – начале XXI вв. Приведенные мной соображения касаются правомерности изучения «пост-», т. е. времени в его полноте и преимущественной функции будущего. Последнее, как явствует из тотальности изменений, не имеет определенного социального, политического, культурного содержания, не является завершающим элементом в линии причин. Будущее, как оно предстает сейчас в потоке трансформаций, совпадает с его определением как горизонта множественных возможностей. Однако мы вынуждены пользоваться и привычной последовательностью, где будущее «прицеплено» к прошлому и настоящему. Человек, независимо от того, верит он в загробную жизнь или нет, довольно смутно представляет такое будущее, которое следует после его настоящего как живого существа. Проблема времени – в значительной степени психологическая. Я коснусь ее в следующей главе. Сейчас возвращусь к сопоставлениям онтогенеза и филогенеза. Они обрисовывают опору всех шкал следования – биологическую жизнь индивида. Положим, позицию архаики вне времени возможно разъяснить добавлением эпитетов «социального», «культурного». Связать постсовременность с будущим еще сложнее. Диалектика возникновения нового из старого у нас на глазах как-то действует, если мы описываем упомянутые машины производства и машины общественных отношений. Но используемые мной единицы – это ориентации во времени. Кто выступает субъектом времени, иначе говоря, устанавливает последовательность единиц-эпох? Я не могу обойтись ответом, что время само так устанавливается. Вопрос не абстрактен, ведь под темпоральными рубриками группируются человеческие проблемы, дожидающиеся в очереди своего разрешения. Коллизия в том-то и состоит, что на

36

Глава первая. Тревоги истории

очередь их ставит субъект времени. В Новое время таковым выступал Запад, расписавший народы на детей, подростков и совершеннолетних (цивилизованных). Тем самым он брал на себя некоторые обязанности по опеке за теми, кто, по его мнению, еще не мог жить

вмире взрослых. Доктрина опеки вырывала мировое сообщество из объятий совсем уж разбойничьего, примитивного колониализма и некоторое время использовалась в международном праве.

Начиная с эпохи Великих географических открытий, на Западе крепло убеждение, что первобытные дикари – это дети, а цивилизованные европейцы – зрелые люди. Ламаркизм и эволюционизм давали такому мнению научное обоснование. Столп английской либеральной мысли и европейского позитивизма Г. Спенсер разделял расы на низшие и высшие по культурным, социальным, психическим и биологическим основаниям. Он считал, что европейцы и негры – разные этапы в поступательном движении природных форм. Детскость одних и взрослость других идет от биологии. «В соответствии со спенсеровским эволюцинизмом прогрессия социальности проявляется в пропорциях мозга и челюсти. Он объяснял эту корреляцию со ссылкой на ламаркистский механизм усиления органа в результате его частого и постоянного использования» (Gondermann, 2007, p. 24). Спенсер был кабинетным ученым. Его однофамилец и соотечественник, исследовавший австралийских аборигенов в полевых условиях Б. Спенсер, иногда описывает туземцев как принадлежность местной фауны: «Австралия – настоящий дом и убежище созданий, часто грубых и странных, которые

вдругих местах исчезли и уступили место более высоким формам. Это равно применимо, как к аборигенам, так и к утконосам и кенгуру. Как утконосы, откладывающие свои яйца и прикармливающие свою молодь молоком, показывают происхождение млекопитающих, так и аборигены показывают нам, по крайней мере, в широкой перспективе, каким выглядел ранний человек перед тем, как он научился читать и писать, одомашнивать животных, культивировать растения и использовать металлические орудия « (цит.

по Nicholis, 2007, p. 93).

Еще в 1930 г. Л. С. Выготский и А. Р. Лурия в «Этюдах по истории поведения» отстаивают биологическую однотипность человечества как одну из научных точек зрения, повторяя, что вопрос плохо изучен: «Первый вопрос, который встает перед исследователем, заключается в том, каков биологический тип примитивного человека. Не является ли он просто в биологическом отношении более, менее или иначе развитым существом, чем культурный человек, и не могут ли быть, следовательно, все эти двойственные

37

Часть первая. Пропедевтика психолого-исторического знания

различия между культурным и примитивным человеком отнесены просто за счет другого биологического типа, подобно тому, как это имеет место всякий раз, когда мы сравниваем человека с какимнибудь животным?

Точных и окончательных результатов относительно биологического исследования примитивного человека мы, к сожалению, до сих не имеем, несмотря на огромное количество работ, сделанных в этой области» (Выготский, Лурия, 1993, с. 75).

Классический же колониализм не сомневался в том, что пребывание народов-детей и народов-подростков под управлением взрослых наций – это надолго, поскольку соответствует природной субординации человеческих видов, существующих на Земле. Прогресс нельзя пришпорить. Современники оказывались в различных исторических эпохах и даже стадиях эволюции. Быстрое время прогресса на периферии планеты замедлялось, а медленное время эволюции оседало в морфологию рас. Перелистаем красочные географии начала ХХ в. – и мы увидим приятного вида белых на фоне младенчески одутловатых, подростково нескладных, старчески сморщенных цветных народов, полыхающих разноцветными пигментами. Туземцы беспечны, прожорливы, ленивы, тупы, лживы, плутоваты, жестоки, сладострастны, неуравновешены, вороваты, и хотя встречаются сообразительные, добродушные, храбрые, доверчивые, послушные цветные, – беллетристика и этнография путешествий учит не доверять их фантазиям, сетованиям

ипросьбам. В подкрепление этой наглядно-беллетристической характерологии сооружается физиология примитива: раны у него заживляются быстро, черепные швы зарастают рано, мозг устроен проще, чем у культурного человека, а выносливость, изворотливость, хитрость, ориентация, слух, зрение, осязание, обоняние – как у зверя; и в дополнение – анатомические индексы атавизма, недоразвитости и дегенерации, психиатрические симптомы, медицинские диагнозы, целая наука о форме черепов. Время морфологически уплотняется. И, следовательно, его можно разгородить. Европа обитает в настоящем, а прошлое живет за морями. Остается, правда, очень неприятное соседство: вырожденцы, моральные идиоты, врожденные преступники, проститутки и другие дикари. По мнению психиатра и главы антропологического подхода в криминологии Ч. Ламброзо, их надо отлавливать и рассаживать по местам заточения. И то чего никак не избежать: детство. Вопреки идиллическому образу миловидного и невинного ребенка, педагогика до начала XX в. склоняется к мнению, что это все-таки весьма опасное

идерзкое существо, дикарь и варвар. Именно так можно расценить

38

Глава первая. Тревоги истории

вышедший в 1904 г. бестселлер Дж. Дьюи «Юность». Субординация культурного и социального материала под квазиисторическими рубриками линейного времени была продублирована в психологии теорией рекапитуляции С. Холла. Этому американскому ученому удалось убедить исследователей детства в том, что в своих играх и фантазиях ребенок воспроизводит мировоззрение наших предков и современных дикарей. Но неизбежная рекапитуляция (повторение филогенеза в онтогенезе) проходится быстро, под контролем семьи и школы.

Все это прошлое, и весьма неприятное. Но оно территоризовано за морями. Европа живет в настоящем. К счастью, в свое прошлое Европа никогда не вернется. Расцвет современности как территоризованного настоящего, отгороженного от прошлого геоисторическими барьерами, а от будущего – историческим оптимизмом, практичностью, зрелым здравомыслием, пониженной тревожностью приходится на конец XIX – начало XX вв. Это и есть апогей буржуазно-либе- рального Запада, который твердо стоит на ногах и уверенно смотрит в будущее. Последнее же означает, что человек живет настоящим, не отвлекаясь от текущих дел утопиями, фантазиями и тревогами. Этим он отличается от религиозных хилиастов, революционеров и социальных прожектеров, которые непрестанно бредят о будущем. Расцвет либерального расизма приходится на указанные десятилетия. Я имею в виду респектабельный социальный дарвинизм Г. Спенсера, Э. Геккеля, Л. Бюхнера, К. Фохта, В. Самнера и других ученых. В советских изданиях им доставалось за высокомерие к цветным народам. На самом деле, они смешивали историю с эволюцией, замедляли время и тем самым представляли мир более долговечным и безопасным, чем он был на самом деле. Запоздавшие народы уче- ных-естественников пришли на смену счастливым дикарям Руссо и литературным туземцам романтизма.

Удар по либеральному расизму был нанесен антропологией Третьего рейха. После расовой сортировки народов и уничтожения «биологически отсталых» людей в крематориях уже нельзя было делить человечество на эволюционные виды. Мировые войны, революции первой половины ХХ в. означали и провал классической европейской современности, всех приемов ее территоризации. Исторический грунт Запада оказался зыбким. Настоящее захлестнулось встречными потоками – нового средневековья из прошлого, революционного хилиазма из будущего.

Эта судорога была преодолена ко второй половине XX в., когда на Западе укрепилось welfare – государство всеобщего благоденствия. Оно использовало прием территоризации и хроноориен-

39

Часть первая. Пропедевтика психолого-исторического знания

тацию современности. Но эти приемы – чем дальше тем больше – ему приходится совмещать с постсовременной хроноориентацией. Оказывается, что время «съедает» пространство, и обустраиваться новому миру приходится уже не территоризацией, а темпоризацией, не в настоящем, а в будущем.

Едва ли можно так просто отказаться от опробованных параллелей. Однако мы должны понимать, что живем в эпоху с основательно пошатнувшейся верой в линейный прогресс. Шкала возрастов жизни исчезла из геополитики. Концепция опеки забыта. Никто больше не объявляет народы детьми и подростками. Новый подход имеет плюсы и минусы. Разумеется, суверенитет третьего мира восстановлен. Однако и никто не спешит взваливать груз чужих бед на свои плечи. Фактически вместо долговременных отношений по старой модели зрелых – незрелых народов сейчас предлагаются пакеты функциональной помощи без идеологии патернализма. Помощь при так называемых гуманитарных катастрофах сводится к единовременным поставкам продовольствия, лекарств и т. д. Мир был изумлен поведением США в Ираке после разгрома армии Саддама Хусейна в марте – апреле 2003 г. Вопреки тому, что было после разгрома Германии в 1945 г. и ожидается в подобных случаях, оккупационная сторона отнюдь не спешила озаботиться установлением общественного порядка, налаживанием электро- и водонаснабжения, транспорта, промышленности в занятой стране. США отказались от статуса оккупирующей державы, который означает режим временной опеки. Я не буду выводить указанный факт из постколониальной доктрины миропорядка, но отнесу к новой хроноориентации, по которой помощь предлагается по мере поступления проблем. Последние не подчинены некой хронологической очередности, но выбираются из меняющегося набора поступающих запросов. Разумеется, существуют долговременные международные программы, но они все более уступают место целевым и ситуативным вмешательствам. Это означает, что у мирового сообщества нет шкалы линейного развития, а есть индексы благополучия и неблагополучия, на основе которых даются функциональные ответы меняющемуся флуктуирующему потоку новаций, которые не образуют хронотектонику. Проблематизмы пришедшего века собираются при активном участии масс-медиа. Народы, не попавшие в фокус прессы, обойденные телевизионногазетной шумихой вообще рискуют остаться без своевременной помощи. Кого озаботил один из самых больших геноцидов ХХ в., чудовищная резня в центральноафриканской Руанде, унесшая на исходе нашего столетия около 3-х млн человеческих жизней? Мировой обыватель о ней просто не знал, занятый своими телевизионными симулякрами.

40