Новая историческая психология. Монография

Глава первая. Тревоги истории

ритетных исследовательских программ. В западном человековедении теоретико-познавательную опору представителям разных сфер знания давали феноменология, экзистенциализм, психоанализ, структурализм. Более редкий случай – когда из отдельной науки выращивается основа для междисциплинарного синтеза. Такова генетическая эпистемология Ж. Пиаже, создававшаяся как универсальная теория для всех эмпирических наук на основе данных, полученных этим крупнейшим психологом о развитии ребенка. Нельзя сказать, что под влиянием Пиаже науки стали выстраивать свои понятия по тем векторам, которые задает онтогенез. Однако широкое распространение и определенный междисциплинарный статус учение о стадиальном развитии интеллекта получило. Интересная особенность проекта Пиаже состояла в том, что свои всемирно известные исследования ребенка он начал, чтобы получить материал для генетической эпистемологии и, как он сам говорил, задержался в детской психологии на тридцать лет. Однако все эти годы швейцарский ученый помнил, для чего он углубился в эмпирические изыскания.

В исторической психологии положение иное. Историзаций психологии и психологизаций истории много, но эти попытки редко доходят до такого равновесного состояния, где из них возникает устойчивое метатеоретическое качество. Энергия усвоения пограничного знания идет на обогащение собственной науки, а нередко подпитывает историософию, задержавшуюся в гуманитарном знании. Чем дальше мы углубляемся в подоплеку отношений Психеи и Клио, тем яснее становится, что их трудные и затяжные перипетии коренятся в некой общей праоснове человеческого познания. История и психология сложились как науки о разных временах, а также как разные хронокультурные ориентации. Таким образом, в живом потоке времени эти науки разъединены и специализированы. Но человечество постоянно бьется над воссоединением своих частей, и в эту работу включено познание. Время соединяет. Но и разъединяет! Это дилемма не столько науки, сколько разделенного человечества. Науки о человеке кумулируют его проблемы в соответствии со своими методами и хронокультурными ориентациями. Одни вычленяют вектор развития, другие – культурного наследования, указывающий назад. Они выступают как своего рода группы поддержки разных состояний человечества, во всяком случае, представляют различные функции его социокультурного организма.

Науки о человеке и перечень глобальных проблем цивилиза-

ции. Нынешние исследования, обозначающие себя исторической психологией, при всей их сумбурности, пестроте, наивности и ко-

11

Часть первая. Пропедевтика психолого-исторического знания

нъюнктурности (а может быть, и благодаря последним качествам) все-таки вполне отчетливо проявляют свои социокультурные приоритеты и функции. Какие бы теории, темы и методы отечественные гуманитарии к себе ни примеряли – они чувствуют, что за социальный заказ дышит им в затылок. Во-первых, продолжается идентификация и реидентификация российского народа. Пространственные и социально-политические конфигурации его обитания в ХХ в. никак не установятся. Поэтому вопрос «кто мы такие?» попрежнему традиционалистски замыкает нас на «мы» этноса и территории, на коллективную память и герменевтику опыта. Во-вто- рых, продолжается обоснование современного, модернизирующего пути развития. Того, что предполагает урбанистический западный образ жизни по всей планете и культивирует индивидуальное сознание, свободное от давления прошлого, живущее настоящим в динамичной, но устойчивой среде. Ему идеально соответствуют структурно-функциональные модели современных социальных и психологических наук, формируемых по образцу естествознания Нового времени. Однако пик индустриализма исторически уже пройден и адаптация к его цивилизационным стандартам уже не воспринимается как предельная задача человечества. Спираль научного обобщения проходит сквозь ниши больших территориальных и цивилизационных групп и показывает на самый верхний этаж консолидации человечества – планетарный. Этот уровень знания украшен большим вопросом относительно психики и личности носителей будущего, их общежития. Под сенью нового вопроса идентификация по кланово-кастовым, территориальным, этническим, классовым, цивилизационным признакам, конечно, не теряют своей актуальности для соответствующих групп. Но в расширенном списке глобальных проблем человечества они уже выглядят частными по отношению к «быть или не быть?» человека как вида и перспективам его трансформации.

Итак, наука о человеке не только изучает свой предмет. Она еще участвует в определении круга приоритетных задач, стоящих перед человечеством в его развитии. Проблемы бывают частные и глобальные, перспективные и неотложные; чем больше их обобщенность и неотложность, тем громче они звучат. С конца 1960-х годов глобальные предупреждения человечеству посылает – Римский клуб, объединение ученых, политиков, бизнесменов.

Клуб превратил смутный алармизм в научно обоснованный список грядущих катастроф и заставил прислушаться к себе правительства и общественность ведущих стран мира. Созданный в 1968 г. А. Печчеи, он соединил общечеловеческую озабоченность последс-

12

Глава первая. Тревоги истории

твиями неконтролируемой индустриализации и профессиональную экспертизу болевых узлов экономического и социального миропорядка последней трети ХХ в. Авторы клуба показали, что для экспоненциального промышленного роста наша планета слишком мала и бедна природными ресурсами. Продолжение линии промышленной революции, утверждали римские эксперты, приведет к перенаселенности планеты, разрушению окружающей среды и серии природных катастроф уже в начале ХХI в.

Предостережения ранней глобалистики были впитаны экологическим сознанием, им внимали авторы ресурсосберегающих программ, при помощи которых западная экономика выходила из энергетического кризиса 1970-х годов. Разработки алармистов обосновывали международные соглашения и работу комиссий по загрязнению атмосферы, парниковому эффекту, истончению озонового слоя и другим угрожающим явлениям. Они вошли во фразеологию истеблишмента богатейших стран планеты и готовили идеологию глобальной озабоченности для встреч семерки (а теперь восьмерки) и других форумов сильных мира сего. Итак, идеи Печчеи и его единомышленников вполне институциализировались. Панацея же Римского клуба от коллапсадоктрина пределов роста – мировым сообществом в целом отвергнута. Причины коренятся как в объективных обстоятельствах мирового развития, так и в методологии прогностических разработок. Первое замечание относится к объекту глобалистики. Таковым в работе Дж. Форрестера, докладах Д. Медоуза, М. Месаровича и Э. Пестеля выступает среда обитания человека (см. Медоуз и др., 1994) Экспансия материального производства разрушает сложный баланс природных и социальнодемографических сил на Земле, развитие человечества должно быть скорректировано так, чтобы возвратиться к глобальному равновесию. Диагнозу и лечению подлежит экосистема, она выступает априорной ценностью и отправной точкой анализа для римских футурологов. Системная методология, основанная на моделировании макропроцессов, берет человека как элемент среды. Разумеется, – особый элемент, разрегулировавший свое местообитание неумеренными и неразумными потребностями. Только апеллируя к его здравому смыслу и чувству самосохранения, можно предотвратить планетарный крах. Но способен ли человек услышать обращенные к нему увещания и последовать за своими наставниками? Проверить это поглощенная своим масштабом глобалистика так и не успела. Она прошла мимо аксиологии и психологии человеческого выбора, привычно передала свои записки государственным и межгосударственным инстанциям. Можно возразить, что у специалистов по мо-

13

Часть первая. Пропедевтика психолого-исторического знания

делированию больших систем своя работа. Однако выбрасывать из футурологических расчетов микрокосм человека (или помещать его среди прочих факторов) больше невозможно.

Следующее замечание в адрес Клуба: его предостережения не стали голосом всего человечества. Заботы о нашем общем доме както сплелись с тем, что видится некоторым как бархатно-железный диктат кучки держав и транснациональных монополий. На транспарантах вместо старомодного «империализм» теперь все чаще пишут «глобализм». Размах предвещаемых бедствий предоставляет власти функции чрезвычайного планетарного правления. До глобального правительства далеко, но в международных комиссиях уже нарезают куски экосистемного пирога. Апокалипсис растворяется в рутине бюрократических согласований, политиканства и практических расчетов. Парадоксальным образом взаимопонимание со странами, в наибольшей степени подверженных риску бесконтрольной индустриализации, удалось теоретикам ограниченного роста в наименьшей степени. Предупреждения встревоженных мыслителей воспринимаются в третьем мире как попытки богатых обитателей планеты законсервировать нищету остальных. Призывы к умеренности по-раз- ному звучат в США и среди голодающих жителей Африки. Наивно ожидать, что Китай, Индия, Бразилия согласятся затормозить свой промышленный рост ради абстрактных целей глобального равновесия. Остается пока втуне и опыт тех стран, где конец индустриализма был ближе всего к катастрофическому сценарию.

Наконец, сценарии Римского клуба оказались не в состоянии предусмотреть развитие научно-технической цивилизации в последние 10–15 лет ХХ в. и первые годы ХХI в. Перечислю список глобальных угроз человечеству, ходивший в последние десятилетия ушедшего столетия:

–Термоядерная война между Западом и СССР.

–Гибель живой природы в результаты расползания урбанизированных и промышленных территорий.

–Интоксикация человека отходами вредных производств, порча его наследственности, вымирание от рака.

–Истощение минеральных ресурсов.

–Истощение запасов пресной воды.

–Парниковый эффект в результате выбросов углекислого газа в атмосферу и затопление части планеты.

–Демографический взрыв в третьем мире.

Это сценарии техногенных катастроф и отрицательных последствий индустриального прогресса для окружающей среды. Язвы индустриализма остались, но список в целом устарел, он актив-

14

Глава первая. Тревоги истории

но дополняется и пересматривается Глобальная проблематика сейчас собирается по-иному, потому что время меняется – не только в смысле эпохи, но и в смысле сборки времени. Медленные диагнозы хронических недугов замещаются быстрым конструированием сиюминутности. Еще два года тому назад, когда я писал книгу «Искусство экономной смерти» (см. Шкуратов, 2006), главные язвы мироустройства рисовались так:

–Терроризм без границ, запугивающий мир посредством телесети.

–Кризис институтов международного и государственного порядка.

–Вымирание «старых» наций, эпидемия СПИДа в Африке, вспышки неизвестных болезней, возможно, искусственного происхождения, в Азии.

–«Новый номадизм» – волны неконтролируемой миграции, угрожающие социокультурной устойчивости развитых стран.

–Поток мутагенных продуктов с неясными последствиями для биологии человека.

–Виртуализация общения, деятельности, культуры.

–Попытки генетически модифицировать и искусственно создавать человека.

–Распространение методик направленного изменения психики

и поведения человека.

На 2001–2004 гг. пришелся пик мирового терроризма, который олицетворял неконтролируемость и децентрированность постистории в плоскости политики. Вызванные ими политические и психологические эффекты не соответствовали тяжести причиненных ими материальных и человеческих потерь. Самая большая операция террористов – воздушная атака на Всемирный торговый центр в НьюЙорке 11 сентября 2001 г. – унесла жизни около трех тысяч человек и уничтожила два небоскреба. Эти жертвы нельзя сравнить с потерями в крупных сражениях и тем более войнах ХХ в. Однако по влиянию на мир американская трагедия 11 сентября 2001 г. с ними вполне сопоставима. К 2005–2006 гг. мировые державы в основном оттеснили глобальных террористов на их собственную территорию, превратив из глобальных в локальных. Место терроризма в начале списка заняли другие угрозы. Однако появление в числе заглавных тем саммитов Большой Восьмерки экологически-энергетической проблематики едва ли означает, что мир возвращается в ХХ в.

Прежде чем продолжить обсуждение новых вызовов человечеству, обращу внимание на то, что перечень глобальных угроз цивилизации не является изобретением прошлого столетия. У каждого

15

Часть первая. Пропедевтика психолого-исторического знания

исторического состояния человечества свои насущные проблемы; способность и желание слушать новых кассандр сильно зависит от того, насколько их пророчества созвучны собственным заботам разных частей мирового сообщества. Насколько эти проблемы глобальны (а не локальны), как они формируются и насколько сигналы озабоченности имеют возможность быть переданными остальному человечеству? Логично схематизировать перечень всевозможных стадиальных конфликтов так:

Конфликты досовременности.

Конфликты перехода от досовременности к современности. Конфликты современности.

Конфликты перехода от современности к постсовременности. Конфликты постсовременности (еще не вызрели).

Мир начала ХХI в. разнолик. На вершине развития – «золотой миллиард», страны Запада, Япония, приближающиеся к ним «восточноазиатские тигры». Они уже шагнули из индустриальной фазы в постиндустриальную. За ними следуют развивающиеся страны с интенсивным развитием тяжелой промышленности (в их числе такие гиганты, как Китай, Индия, Бразилия) и государства с переходной экономикой (бывший СССР и отчасти его бывшие европейские союзники-сателлиты). Если первые находятся в восходящей фазе промышленного развития (и становятся лидерами в разрушении природы), то вторые пережили кризис деиндустриализации. Ускоренная (революционная) индустриализация оставила им суррогат рациональности и технологизма в смеси с недоразрушенными пластами традиционного общества. Эти страны страдают одновременно от избытка промышленного уклада в экономике и от его ущербности. Движение в постиндустриальное общество обременено спецификой собственного (незападного) пути. Большая группа стран застыла на пороге современного мира. Наконец, около десяти процентов земного шара живет в мало затронутой внешними влияниями архаике. Архаика не только территориальное понятие. Самое пышное процветание портят проплешины нищеты и деградации: трущобы богатых городов, стагнирующие территории, группы люмпенов, бездомных, наркоманов и других маргиналов, т. е. места и положения, в которых люди временно или постоянно ведут изолированное существование, стиснутое узким кругом физиологических забот и борьбы за их удовлетворение. Социология маргинальных групп смыкается здесь с признаками доистории.

Приведенная мною схема в самом общем виде соответствует представлениям об исторической географии нынешнего мира. Я попытаюсь перевести ее в перечень хронокультурных ориентаций.

16

Глава первая. Тревоги истории

Архаика, традиционализм, современность, постсовременность как хронокультурные ориентации. Классификация чело-

вечества по ориентациям во времени имеет вполне практический интерес. Мир представляет собой сосуществование разных времен, однако он не столько полифоничен, сколько какофоничен. Апеллировать ко всему без исключения человечеству, безусловно, трудная задача. Очевидно, что темы генной инженерии мало волнуют племена Центральной Африки или малые народности Сибири, так же, как бездомных люмпенов Нью-Йорка, Парижа, Москвы, Калькутты и других мегаполисов. Конфликты современности, проблематизированные в тревогах относительно гибели природы, не устраняются. Они только передаются по эстафете от стран первого мира к новым индустриальным державам. Неотрегулированный индустриальный слой остается угрозой для физической среды, и для постиндустриального авангарда. Наиболее же продвинутые части человечества подошли к опытам по трансформации человеческого типа, но это затрагивает и тех, кто об этом даже и не подозревает. Под этическим вопросом оказывается прерогатива одной части человечества указывать другой. Оценка эпохи как вполне определившейся разнородности ее участников должна сочетаться с пониманием того, что означает для всей планеты глобалистские интегрирующее тенденции в наиболее продвинутой ее части.

Итак, если алармизм оказался голосом меньшинства, пытающегося сдерживать индустриальное развитие в остальном мире, то и доктрина многомерного мира также проблематична. Она оставляет открытым вопрос, кому и как формулировать понятие многомерности. Только «взрослым» нациям, отбирающим спички у несовершеннолетних членов мирового сообщества, или всем членам семейства? Первый, «монологический» вариант чреват небезосновательными подозрениями в эгоизме «взрослых». Второй, гуманистический и диалогический, предпочтителен и потому, что усвоение чужих рекомендаций происходит только тогда, когда он становится частью собственного опыта. А это уже тема межкультурного взаимопонимания, основанного на базисной способности человека к доверию и сопереживанию.

Индустриальная цивилизация обнажила противоречие, на котором построено существо человека: между его органической природой и его искусственной сферой. Вряд ли кто возьмется отрицать, что человек – явление биокультурное, составленное из натурального тела и предметно-знаковых артефактов. Он обречен на равновесие между биологией и громадной искусственной средой, на поддержание связей между этими двумя мирами. Много биологии – и человек

17

Часть первая. Пропедевтика психолого-исторического знания

превращается в животное, много цивилизации – и начинает усыхать его плоть. Это противоречие (которое можно назвать антропокультурным) каждая эпоха аранжирует посвоему. «Органические» эпохи ближе к натуральному полюсу человеческого существования. Индустрия склоняет стрелку в другую сторону. Глобальные потрясения доиндустриальных эпох вызываются природными катаклизмами и они проявляются как природные катастрофы. Наводнения, холода, засухи, болезни, землетрясения, извержения вулканов и другие «казни египетские» разрывают хрупкую культурную оболочку. Вместе с обществами они уничтожают и популяции, но, как правило, биология страдает меньше культуры, поскольку популяции все-таки восстанавливаются и опустевшие места заселяются. Но это могут быть уже люди другого языка и другой цивилизации. Свирепые воители и человекобойцы прошлого сравниваются с ураганами, пожарами, потопами и другими стихийными бедствиями, они

идействуют еще как стихии, но не могут соперничать с природой. Война страшна не столько мечами и стрелами, сколько сопутствующими ей голодом и болезнями, а также поднимающимся в людях одичанием. Катастрофы индустриальных обществ техногенны. Они вызваны: а) мощью оружия и военно-репрессивных организаций; б) ошибками технического персонала; в) несовершенством техники и ее побочными воздействиями; г) вредным влиянием сверхиндустриализации на природу и человека. Отдельно выделим «болезни цивилизации» – отчуждение, неврозы, шизофрению и другие симптомы потери органической целостности человеком.

Не вдаваясь в тонкости обоснования, перечислю четыре фазиса истории – своего рода антропокультурные формации – которые различаются своим алармизмом. Они таковы:

I. Архаика. Начальная эпоха человечества со значением генезиса. Филогенетически ее место на границе между Человеком разумным современного подвида и примыкающими к нему палеоантропами. С точки зрения социологии и социальной психологии, архаика тождественна протосоциальности бродячих собирателей

иохотников доистории, люмпенов, разбойников, дезертиров, военных наемников и других маргиналов истории. Структура коллективов этих добытчиков упрощена, и власть главарей в них не опирается на строго фиксированные нормы, передаваемые от поколения к поколению. Костяк промысловой, военной, криминальной архаики – тасующиеся группы во главе с наиболее ловкими, сильными, удачливыми индивидами. Власть предания в них отступает перед суровыми обстоятельствами борьбы за выживание. Основной императив архаики – физическое существование как

18

Глава первая. Тревоги истории

таковое и поддержание элементарной социальной организации. Чем сильнее пресс чрезвычайных обстоятельств, чем глубже социальная деградация – тем явственнее диктат физической силы. В такой среде изменения быстры и разрушительны, но все новации архаичны по сути, потому что направляются законом кулака. Архаика по своему природно-культурному субстрату телесна; общество может катиться вниз, пока не стукнется о свою «натуральную» опору, о примитивнейшее право сильного и о телесный ритуализм (в таком качестве оно будет суррогатом древнейших сообществ, только так умевших обуздывать «зоологический индивидуализм» своих членов). Это – базисный слой цивилизации, и ему нельзя отказать в универсализме. В современном мире он представлен достаточно широко, однако у него почти нет каналов самовыражения. Архаика молчалива, нерефлексивна и ахронна. Единственные доступные архаике символические институты – ритуал и магия – есть инструменты уничтожения преемственного (линейного и необратимого) социального времени, которое они заменяют единичными генезисами, порождая мир с нуля. Но можем ли мы игнорировать этот почти беззвучный слой цивилизации, которому нет никакого дела до нашего интеллектуального алармизма? Проблема физического, «голого» существования» архаична. В более развитых обществах она всегда сопряжена с поддержанием культуры и передачей опыта – с тем, чем архаика располагает в минимальной степени.

II. Традиционализм. Следующая ступень истории и социогенеза, опирается на авторитет предков и межпоколенную передачу коллективного опыта в знаках. Она охватывает семейно-клановые и кастово-сословные сообщества от первобытности до наших дней. Традиционализм – не просто косность и застой, а общественный порядок и культурно-психологический уклад, ставящий обычай выше новаций. Поддерживать его возможно или при самой простой, рутинной жизни, когда традиция переходит в нечто подобное социальному инстинкту, или при достаточно надежных средствах записи опыта. Традиция пользуется и дописьменными мифологиями, и весьма развитыми системами религии, философии, искусства, литературы. Ее опора – словесность, бытующая сначала в живой памяти стариков, исполнителей преданий и мудрецов, а затем в книгах. Духовные сокровищницы народов и культур составлены избранными текстами в ореоле святости и почитания. Традиционализм ориентируется на прошлое, поэтому его постоянная забота – поддержание коллективной идентичности родоплеменных, этнических, конфессиональных, государственных и других локальных со-

19

Часть первая. Пропедевтика психолого-исторического знания

обществ. Эта проблема весьма жгуча для консервативных укладов, омываемых потоком перемен, и для стран, неоднократно претерпевавших изменения территории, социально-политического строя, экономики, идеологии. Для России, до сих не определившейся со своей цивилизационной, геополитической, социальной, государс- твенно-правовой принадлежностью, поиски коллективной идентичности выражаются в ориентации на прошлое значительной части населения и в «вечных», «проклятых» вопросах интеллигенции.

III. Современность. В обыденном значении слова, современность тождественна настоящему, отрезку исторического времени, в котором находится наблюдатель. Настоящее всегда недооформлено, оно представляет собой сгусток разнообразных тенденций и сил. В более специальном (содержательном) значении слова, современность – господствующий уклад жизни или способ организации разнородных текущих тенденций в настоящем. Таким господствующим укладом в XIX–XX вв. выступает техническая цивилизация в индустриальной стадии развития. Динамику инноваций она соединяет с гарантиями социально-экономической стабильности и культурной преемственности, индивидуализм и предприимчивость – с законопослушностью и толерантностью. Таков, по крайней мере, идеал либерально-демократического устройства современности. Свой коллективный опыт современность предпочитает расширять и поверять наукой, сложившейся в Новое время на основе естествознания. Приведенный выше список глобальных проблем человечества, подготовленный Римским клубом, отражает опасения этой цивилизации перед будущим. Но на очереди новая порция конфликтов, в которых проглядывают черты иной эпохи.

IV. Постсовременность. Этот термин условен и означает только то, что мы пока не знаем, как назвать следующую за современностью эпоху. Не добавляют определенности и слова «постиндустриализм», «информационное общество». Они, скорее, указывают на трансформацию и усиление признаков современности в развитии цивилизации. В этом случае можно говорить о наступлении гло- бально-информационной «третьей современности», той, что следует за предындустриализмом XVI–XVIII вв. и индустриализмом XIX–XX вв. Однако присутствие не свойственных прежним эпохам черт заставляет сомневаться в том, что перед нами гипермодерн, сверхсовременность и т. д. Нельзя исключить, что последняя стадия современности есть переход к иной эпохе и что потребуется такая рекомбинация словаря, что термин «современность» будет перенесен на следующую эпоху, а за той, что сейчас называется современностью, закрепится другое обозначение.

20