Новая историческая психология. Монография

Глава третья. Эпистемологический невроз гуманитарности и как он излечивается

вывает ее фрагменты в гибкие темпоральные сочетания, хорошо знакомые искусству, литературе, обыденному сознанию. Постмодернистские сражения с долгим линейным временем шли под лозунгом освобождения индивидуального «Я» от гнета классических идеологий XIX–ХХ вв., как либеральных, так и тоталитарных. Микроистория, история повседневности, новая локальная история, новый историцизм, живая история возникли из приближения большой темпоральности к частному времени человека.

Однако классического гуманитария все эти перспективы не особенно радуют. Для него началась полоса тревог. Его интеллектуальную арену заполняют деконструктивисты, дискурс-аналитики, гендер-, visual- и body-исследователи, феминистские, лесбиянские и гей-методологи, граммотологи, дромологи и другие неогуманитарии, живущие в насквозь релятивизированном времени, для которых последовательность «настоящей» истории имеет весьма малый интерес.

Однако вспомним, как развивались отношения гуманитарности с естествознанием в истории новоевропейской науки. В 1733 г. в «Философских письмах» Ф. Вольтер констатировал полную победу научного подхода И. Ньютона в естественных науках. Причина успеха – полное отсутствие спекуляций, экспериментально-мате- матическая достоверность и универсальность. Пестрые и занимательные иерархии сил, направляющих мировой порядок, исчезли. Во Вселенной Ньютона действует одна невидимая сила тяготения тел. О гравитации и рассказать нечего, кроме физических параметров. Обсуждать ее природу Ньютон отказывается: – гипотез не измышляю. Он разъясняет: «Я пользуюсь словом «притяжение» лишь для обозначения открытого мной в природе достоверного и неоспоримого действия неизвестного принципа, качества, присущего материи, причину которого я предоставляю открыть, если они это смогут, людям более искусным, чем я» (Вольтер, 1989, с. 142). В воображаемом диалоге, сочиненном Вольтером, противная сторона выражают разочарование умов, привыкших к наглядному, драматизированному, картинному представлению законов природы, к быстрым, всеохватывающим и сочиненным объяснениям: «– Так чему же вы нас научили?» – продолжают настаивать его оппоненты – «и зачем делать столько расчетов, если вы сообщаете нам то, чего сами не понимаете?» (там же).

Ньютон (т. е. Вольтер от его имени) в ответ излагает количественные данные о движении тела под действием центростремительного ускорения. Заключительный и главный аргумент физика состоит в том, что никаких отклонений от выведенных им формул

71

Часть первая. Пропедевтика психолого-исторического знания

нет и быть не может. Это и есть доказательство, на котором следует остановиться человеческому уму. Разные же картинки мироздания являются просто измышлениями.

Научность примерно на двести лет приобретает эталон. Приближение к нему других сфер знания представляется Вольтеру очевидным, хотя и не беспроблемным. Так, Ньютон попытался подойти с мерами математики и астрономии также и к истории. В Лондоне посмертно выходит его книга «Исправленная хронология древних царств». Автор пересчитывает основные даты древней истории с поправкой на движение полюсов Земли с востока на запад, и древность оказывается моложе на пятьсот лет. Насчет будущего Ньюто- на-историка Вольтер осторожен: «Я не знаю, окажется ли эта остроумная система очень удачливой и захотят ли успокоиться на этой идее преобразования хронологии мира; быть может, ученые сочтут чрезмерным излишеством приписывать одному и тому же человеку честь усовершенствования сразу физики, геометрии и истории: все это было бы каким-то родом вселенской монархии, а человеческое самолюбие с трудом может к этому приспособиться. Итак, во времена, когда крупнейшие философы атаковали притяжение, другие сражались с хронологической системой Ньютона. Время, которое должно показать, кому следует присудить победу, быть может, сделает исход этого спора еще более сомнительным» (цит. соч., 153). Мы знаем, что пересчет исторической последовательности по объективной астрономической шкале не был принят наукой. Попытки продолжать ньютоновскую линию в истории имеют, скорее, эффект околонаучных сенсаций, приводят только к маргинальным для профессиональной науки явлениям, вроде «новой хронологии» А. Т. Фоменко.

Ипричины этого не те, которые предположил Вольтер. Обращусь

кболее близкому, чем Фоменко, Ньютону по времени и масштабу Канту. Принимая преобладание ньютоновской механики в науке Нового времени, немецкий мыслитель определил истории другую судьбу, чем английский математик и физик. Кант выносит историю за пределы чистого разума, т. е. научного мышления, и помещает в сферу практического разума, т. е. морали. История, по Канту, это моральное, а не научное знание. Здесь действует закон свободы, а не теоретико-экспериментальная верификация фактов природы. Что не означает произвола по отношению к материалу. Логика морального знания не менее строга, чем математического. Она требует добиваться социальной всеобщности суждения. «Существует только один категорический императив, а именно: поступай только согласно такой максиме, руководствуясь которой ты в то же вре-

72

Глава третья. Эпистемологический невроз гуманитарности и как он излечивается

мя можешь пожелать, чтобы она стала всеобщим законом» (Кант, 1964, с. 260). Нравственность как продукт свободы подчиняется идее такой целесообразности, которая годна в качестве всеобщего закона.

Итак, достоверность в сфере морали требует суждений и выводов

сприцелом на принятие их всем человечеством. Математическая же достоверность такой социализации не предусматривает, поскольку она и так обладает аподиктическим (необходимым) характером. Математика, по Канту, есть конструирование понятий для наглядных представлений, производимое ученым. А для социального знания требуется социальная верификация, поскольку носителем достоверности здесь являются общество и каждая личность, а не наука. Ход мыслей немецкого философа неожиданно соприкасается

сидеями социального конструкционизма, если, разумеется, исключить допущение последнего о социальной сконструированности и специальных естественнонаучных понятий.

Естествознание и история автономны и по предмету, и по критериям истины. Кантовская гносеология открывает путь для дуализма методов, в том числе и в построении хронологии. Специальная достоверность основана на природной системе отсчета, каковой в классической механике служила координатная сетка небесных светил; для социальной же достоверности этот отчет может иметь только вспомогательное значение. Историку не слишком важно, каково положение Пелопонесской войны относительно линий звездного неба, гораздо важнее ее положение относительно линий социальных, политических и геополитических интересов античного мира. Историческая последовательность – содержательная, а не абстрактно-математическая. Кстати, и Фоменко не ограничивается передвижками в хронологии, а быстро сооружает на их основе собственную всемирную историю.

История и психология в парадигме современности

Трудно отрицать, что история и психология, историзм и психологизм, относятся к наиболее повторяющимся в социально-гума- нитарных науках XIX–XX вв. словам. Непрерывно воспроизводимая связь двух областей знания составляет парадигму в куновском смысле. Этот термин, как известно, имеет два значения. В одном, предельно широком, парадигмой именуется образец и скорее, тенденция, причем, не только науки и даже не только познания. В таком широком и расплывчатом понимании куновская теория внедряется в жизнь гораздо успешнее, чем сквозь фильтр специальных дефиниций. Проведя недолгий рейд по Интернету, можно узнать, что есть парадигмы моды, питания, безопасности, туризма, сек-

73

Часть первая. Пропедевтика психолого-исторического знания

са, дизайна, рекламы, уборки помещения, стрижки собак и т. д. В современном словоупотреблении науковедческий термин стал синонимом всякого социального установления с намеком на динамику, тенденцией, стремящейся к закреплению и преобладанию. Поэтому к слову зачастую прибавляют уточнения: современная, популярная, существующая, новая. Разумеется, прически домашних собачек и развитие математической физики – очень разные вещи. Однако американский автор, похоже, нашел удачное обозначение для поисков «общего знаменателя» не только в науке, но и в гораздо более обширной сфере социальной жизни. К том же, рассуждения Куна в «Структуре научных революций» отнюдь не грешили схематизмом и склонностью к однозначности. Рецензенты насчитали в небольшой книге более двадцати значений ее ключевого термина.

Отвечая своим критикам на вопрос, что же такое парадигма, автор должен был ввести более строгое определение – это дисциплинарная матрица. Обозначил он и структуру матричной конфигурации. Оказалось, что парадигма состоит из трех хорошо известных уровней: законов в их символических обобщениях, онтологических интерпретаций (моделей мира) и образцов решения проблем. Туманные «образ научной реальности», «стиль мышления» обретали субординированный вид научной методологии, против чего могли возразить разве что крайние эпистемологические либералы и анархисты, т. е. те, кто даже в установлении внутреннего конструкта науки усматривают покушения на свободу мысли. Обвинения в парадигмальном авторитаризме и даже тоталитаризме под покровом идеологии скрывали разногласия разных науковедческих платформ. Вычитать в рассуждениях Куна пропаганду научной унификации крайне трудно. Американский ученый занимался поиском регулярностей в смене главенствующих идей и режимов знания. К сожалению или к счастью, применить к ним элективную модель западной демократии невозможно. Научный процесс, как указывает Кун названием своей книги, не эволюционный, а революционный. Высшие авторитеты познания в промежутке между сменами парадигм имеют, скорее, характер временного правления, чем установленной конституцией и утвержденной волей большинства легислатуры. При том, что внимание американского ученого было направлено на поиск «структуры научных революций», ему пришлось уделить некоторое внимание и той конфигурации, которая обеспечивает функционирование познания при смене всех научных режимов.

Итак, добавления Куна к основному тексту придали термину более строгое науковедческое значение. Однако и они не смогли ус-

74

Глава третья. Эпистемологический невроз гуманитарности и как он излечивается

транить свободные прочтения «собственно образца», «образца как такового». В логике современных унификаций и туризм, и домоводство, и выгул собак развиваются по парадигме, поскольку тяготеют к научной обоснованности. Специалисты корректируют и обозначают стихийную тенденцию, дают ей анализ. При этом они действуют как ученые, т. е. разделяют общее мировоззрение и специальную теорию, ставят проблему, формулируют гипотезы и обосновывают их на эмпирическом материале. Дальше в легализации социального образца идет только юридическая норма. Но и она, перед тем как облечься в закон, проходит экспертизу, которая выполняется в стилистике более или менее строгого научного исследования.

Сочетание истории и психологии есть парадигма современности в самом широком значении слова. Это социокультурная тенденция, превосходящая размахом предмет междисциплинарных отношений и научных синтезов.

Общество настойчиво ищет некий образец, и в поле этого поиска, охватывающего разнообразные сферы практики и поведения, удерживается союз двух наук. Суть искомого совмещения в том, что психология дает человеческий масштаб все расширяющемуся миру истории, история дает индивиду социальную рамку его существования в реальном хронологическом размахе наций, государств, человечества в целом. В широком толковании истории и психологии мы имеем два концепта, каждый из которых охватывает размытое множество от «макро» до «микро». Психология – от большого «П» (реальная психика в головах людей) до малого (наука, эту психику изучающая) (см. Richards, 2002). История также имеет свое большое «И» (история человечества) и малое (наука об этом). Что касается парадигмы современности, парадигмы в общем значении слова, то здесь позволительно ограничиться констатацией, что она имеется. Более специальное понимание требует работы согласования аппаратов двух наук. Мы на развилке – оставить ли за термином широкое значение, в духе первой куновской редакции или специализировать, отдав (и) науке. Напомню, что парадигма по-куновски дает ресурс для описания широкого спектра установлений в современном обществе и, таким образом, есть родовой термин для массы парадигм-видов. Но тогда стоит ли называть последние парадигмами или лучше обозначить их в соответствии с их differentia specifica?

Мне пришлось решить вопрос в пользу второго варианта. В моем толковании парадигмой будет называться семейство «дигм». Каждый член семейства парадигмален в смысле принадлежности к

75

Часть первая. Пропедевтика психолого-исторического знания

порядку социальной легитимации определенного материала. Парадигматика также имеет приоритет в именовании тенденции, специфика которой недостаточно выявлена и является потенциалом процесса нормативной дифференциации. Достаточно определившиеся линии антропокультурной матрицы будут обозначаться добавлением их видового термину к корню «дигма» (образец). Чтобы быть последовательным, мне пришлось переименовать и конкретный ряд легитимизации естественнонаучного познания, который в наибольшей степени имеет право нести куновский термин. Он будет называться когидигмой. Тем самым я обозначаю специфику нормализации познания естественнонаучного, инструментального типа, которая у Куна выдана за универсальный случай. Могут возразить, что cogito не принадлежит одному естественнонаучному подданству, что мыслят и познают также и гуманитарии. Это так. Однако европейская традиция связывает cogito с Декартом; на cogito у Декарта авторских прав не меньше, чем у Куна на парадигму. А Декарт – это человек, которой поклонялся чистому мышлению и математике. Потому уместно напомнить о нем обозначением линии,

вкоторой мысль сплетается с аппаратурно-количественным доказательством. Когиматическая структура науки соответствует представлению о «хорошей парадигме», внутренне выверенной, образцовой конфигурации знания. В ней общие положения сочленены с гипотезами ясного сознания и опираются на собранные научными устройствами факты.

Следует заметить, что разделение на популярные (парадигматические) и специальные (когиматические) слои научного знания

вистории новоевропейского ratio мало соответствует намерениям (во всяком случае, декларациям) отцов-основателей. Декарт без всякой дискриминации приписывал «естественный свет ума» всякому человеку и сам по образу жизни, манерам и вкусам был естественнонаучным дилетантом (как перед ним ренессансные гуманисты были дилетантами от словесности и искусств). Но так же как любительские занятия Возрождения вели к скрупулезным текстологическим штудиям, так и декартова дисциплина ума порождала дедуктивно-рефлексивно-инструментальный органон специалистов. На отрезке Нового времени и ХХ в. главным институтом европейской мысли стала наука, нацеленная на технологизм познания.

Классическая механистическая наука по праву именуется ньютоновской, тогда как Декарту осталась слава создателя механистической метафизики. Разделяя новоевропейскую мыслекультуру на популярные и специальные слои, вряд ли кто будет отрицать игру их переплетений и взаимопроникновений. Но более того, не возбра-

76

Глава третья. Эпистемологический невроз гуманитарности и как он излечивается

няется также искать их общий корень. Спустя века после выхода трактатов Декарта, Спинозы можно утверждать, что их создателям все-таки удалось осчастливить большинство носителей bon sens’а комплектом своего геометрического метода. По крайней мере, тех, ктопроходилэлементарнуюматематикувшколе.Разумеется,такназываемый современный человек владеет логикой последовательного доказательстваоченьотносительно,школьныетеоремыпомнитсмутно, а о Декарте, Спинозе, Лейбнице и прочих мыслителях в основной массе и не слышал. Однако всеобщая рационализация европейской мысли состоялась. Обязательное школьное образование сплелось в единую дисциплинарную сеть вместе с производственными, армейскими, медицинскими, административными, тюремными и другими дискурсивными практиками, которые, как мы знаем по работам М. Фуко, вышли из проекта Человека-машины.

Ньютоновская физика, так же как и вся современная наука, оказывается внутри более обширного цикла легитимизации мысли, который я назвал когидигмой. Парадигматические же отношения завязываются в пучке равнонаправленных тенденций, причем, не только интеллектуалитетных. Для широкого переноса моделей ученой механики на сферу человеческого поведения недостаточно прямого обучения соответствующим законам, теоремам, формулам, правилам. Действует гораздо более обширная инфраструктура механицистической ментальности. Она и в технике, и в законодательстве, и в быту, и в изящной словесности. Собственно мыслительное начало парадигмы соподчиняется с предметными, коммуникативными, выразительными и прочими моментами, без чего ни один целостный феномен цивилизации не может существовать.

Можно ли назвать поэтому европейскую цивилизацию Нового времени ньютоновской парадигмой в смысле центральной тенденции, охватывающей и организующей многообразные антропокультурные практики? Да, но парадигму при этом придется понимать не по-куновски, не как господствующее в науке направление, а широко – как тенденцию, простирающую и дальше и шире соответствующего исследовательского подхода. Тогда исторический отрезок ньютоновской парадигмы придется продолжить назад, за 1687 г. (дата выхода «Математических начал натуральной философии»), и за 1666 г. (формулировка Ньютоном своих основных научных положений), и за начало XVII в. (обоснование Кеплером и Галилеем начал небесной и общей механики), и за 1543 г. («Об обращении небесных орбит» Коперника). Ньютоновскую парадигму придется вести, по крайней мере, с XIV в., ибо именно в этом столетии появляются предшественники современного механико-математического

77

Часть первая. Пропедевтика психолого-исторического знания

метода и в ученом мире (парижские и оксфордские номиналисты),

ив организации людей (первые мануфактуры), и в технике (механические устройства). Пробивается некая центральная тенденция, обобщать и продвигать которую история поручит точному знанию. Тенденция эта – интеллектуализация европейского менталитета в пропорциях сдвига от полуживотной телесности «темных времен» к гражданско-товарному телу капитализма. Забегая вперед, скажу, что «субстанция» цивилизации еще не меняется. Этой «субстанцией» остается тело. Меняются «политики» тела и модусы его персонификации. То и другое интеллектуализируется. Но интеллект еще не может заместить собой базовую материю жизни, как бы горячи ни были мечты о державном разуме и ноосфере. Мир современности собирается из макротел, живых, искусственных и человеческих (искусственно-живых). Усилия его операторов-деми- ургов направлены на механическую гомогенизацию разнородного состава. Поэтому он может быть назван ньютоновским. Я не собираюсь давать сейчас психолого-культурные описания и периодизации историогенеза. Они еще впереди. Цель раздела – показать структурную единицу науки, которая есть определенный момент мыслекультуры (и, следовательно, материал для анализа) и в то же время действующая до сих пор исследовательская конфигурация. Вопрос не в том, пользоваться ли указанной конфигурацией или не пользоваться (он напоминает сомнения, пользоваться ли ньютоновской физикой, или нет), а в том, чтобы расставаться с ней при надобности без эпистемологического невроза.

Механистическая форма cogito подвергается деконструкции вместе с глобализующей линейной историей современности. Однако заботы современности не окончены. И к ним примыкают заботы постсовременности. До времени мы вынуждены рассматривать соединения и разъединения этой образующей пары современности сквозь мыслеформу самой современности.

Когиматическая структура науки. Теперь мне придется дать определение науки, отличное от общепринятых. Наука есть институт, в котором мысль легитимирует основные устремления жизни,

иодновременно – специальное место человеко-артефактного опосредствования мысли. Своим первым утверждением я, возможно, тревожу просвещенческое «все сущее должно предстать перед судом разума». Постструктуралистская доктрина «знания-власти», ставшая популярной в последние десятилетия, не оставляет уже возможности представлять науку верховной контрольной палатой общества. Получает преобладание картина многочисленных экспертных инстанций, работающих по заказам власти и отчасти в систе-

78

Глава третья. Эпистемологический невроз гуманитарности и как он излечивается

ме власти, причем, одни экспертизы надстраиваются над другими, производя экспертирование экспертирования. Однако легитимирующее назначение науки шире текущего обслуживания власти

идаже удержания общества в рациональном состоянии. Остаются еще мудрые предостережения обществу в его судьбоносные моменты от слишком крутых и непродуманных виражей. Самый фундаментальный вопрос я пытался сформулировать выше. Он гуманитарен

ипо содержанию: должно ли человечество стремиться к сохранению своей сапиентной природы; и по способу разрешения: адресуется всему кругу заинтересованных лиц, иначе говоря, человечеству. Гуманитарное занятие по своей сути неспециализированное, оно есть прерогатива всех образованных людей (в перспективе – всех). Гуманистический круг – сообщество любителей, дилетантов (слово, не имевшее первоначально отрицательного значения).

На отрезке Нового времени книжный, словесно-художествен- ный дилетантизм теряет атрибут научности. В орбите математикоприборного любительства здравый смысл перерабатывается в метод специалистов. Дедуктивный рационализм континентальной мысли постоянно корректировался индуктивным эмпиризмом из Англии, затем, еще более радикально, из США. Cogito становится когиматикой. Доходит и до удаления рефлексии из обработочных процедур научных данных, т. е. до удаления сogito. Однако в современной науке – это, скорее, идеал нынешних крайних антикартезианцев – бихевиористов и операционалистов, чем реальность. Обойтись без промежуточной переменной человеческого сознания никак не удается. Матрица дисциплинарных согласований (куновская парадигма второй редакции) являет собой структуру компромиссную. Она объединяет разнородный состав мировоззренческих положений, индивидуальных эвристик, гуманитарных интерпретаций, обработочных процедур, приборных данных с помощью того же здравого смысла, который более современно именуется принципом экономии мышления. Иначе говоря, следует отдавать предпочтение более простым исследовательским конфигурациям перед более сложными.

Представлю вертикальный срез нашей условной науки. Так я суммирую сопоставления аппаратов истории и психологии. С другой стороны, намечаю опору для предстоящего рассмотрения мыслекультуры. Именно, ее легимирующего аспекта, т. е. когидигмы, дошедшей до науки, до специальных, количественно-качественных верификаций умственной, и не только умственной, деятельности.

УКуна структура парадигмы-2 определена эскизно. Восполню этот пробел структурной моделью парадигмы К. Мадсена, которая, к тому же, сопровождается и хорошо разработанной историко-пси-

79

Часть первая. Пропедевтика психолого-исторического знания

хологической теорией. В науковедческой модели упомянутого автора структура нормальной науки определяется наличием «полных научных текстов» в следующем составе: 1) описание наблюдаемых фактов (страта данных); 2) теоретические объяснения и гипотезы (гипотетическая страта); 3) философские определения объекта (метастрата). Соответственно перечисляются три набора тезисов, соответствующих трем уровням дискурса: эмпирические данные, опирающиеся на восприятие; объяснения или герменевтические толкования гипотез; нормативная дедукция философии. Цель страты данных – представлять сведения об отдельных наблюдениях и их взаимосвязях. Цель гипотетической страты – систематизировать информацию в виде объяснений, формирующих каузальные отношения между фактами, а также в виде интерпретаций, создающих устойчивые значения. Цель метастраты – создать базис понимания, «концептуальную рамку, дисциплинарную матрицу метамодели или для двух других уровней дискурса. Метамодель представляет собой крайне общую или абстрактную модель мира с ассоциированными научными или философскими предпосылками для ее разработки» (Madsen, 1988, р. 27). Метамодель олицетворяет теорию в широком значении слова, т. е. как «сложный научный текст, составляющий иерархически упорядоченную структуру слов и положений» (Madsen, 1988, р. 25). Она выступает как парадигма в дискуссии и взаимодействии с другими теориями-парадигмами. По отношению к двум другим стратам она является отчасти организующим и корректирующим, отчасти детерминирующим уровнем в порядке обратной связи. Однако слишком прямолинейное утверждение о выведении гипотез и эмпирических методов из общефилософских положений следует отклонить. Квазисиллогистическая организация гипотезы дает не внутреннее, логически выверенное, знание, но служит для структурного описания теоретического текста, уже готовой данности, некоторых положений. В ней выделяются три типа вербальных единиц: нормативные положения философии; эвристические (вероятностные) положения, не имеющие ассерторического характера, склоняющиеся к объяснению или пониманию (герменевтика); эмпирические данные, основанные на чувственной достоверности. Теорию можно определять в узком смысле, как «набор гипотез вместе с ассоциированной моделью» (Madsen, 1988, 25), т. е. предмет и способы его развития. Гипотеза есть рассуждение (логика), а модель дает вещно-символическое представление изучаемой реальности. В широком же смысле теория есть полный научный текст, заключающий в себе иерархически упорядоченную структуру слов и положений: а) набор философских положений (тезисов), называе-

80