Новая историческая психология. Монография

Глава шестая. Социокультурная легитимизация психики

мадигме наличествуют живое, органическое тело и его антипод – застывший, неподвижный предмет. Этот предмет может быть искусственным, но он может быть и натуральным телом и как-то модифицированным организмом, например, умершим или умерщвленным существом – трупом. История телокультуры о том, как из мира природно-биологических тел появляется мир дополняющих и замещающих их предметов. Сомадигма же показывает порядок социальной легитимации отношения «тело-тело» и меняющийся состав тел и телоартеактов в качественных исторических моментах следования этих отношений (фазы сомадигмы).

На самой большой исторической разнесенности телокультуры, у начального края ее сапиентного диапазона, находится биологическое (культурно неопосредованное) тело. Контрарно к себе оно имеет некоторое количество других биологических тел. Отношения бионтов односложны: питание и размножение. Не поедающее/поедаемое, конкурирующее или брачующееся тело для животного – безразличный предмет, фон его жизни. С поправками на стадность коллективных животных (включая и временную коллективность матери и детенышей), мы выносим это тело за пределы телокультуры и телесной легитимации. На другом конце – необратимо опосредованное тело, в которое уже без остатка перейдет биологический организм человека. Сомадигма демонстрирует качественно определенные отношения между живым телом и его телесным представителем (телоартефактом). Эти количественно определенные отношения даны в характеристиках, которые представила нам история и которые я опишу как фазы сомадигмы. Их пять: симбиоз (симбиотическая фаза), некробиоз (некрофаза), механобиоз (механическая фаза), автоматическая фаза и бионетика (бионетическая фаза).

Итак, симбиотическая фаза. Первые нормативы сомадигмы, видимо, предназначены для того, чтобы ввести контактность внутрь биологического сожительства. Первобытная орда действует как коллективное тело в контакте с другим телом, причем, внутренние контакты координируются, снимаются внешнеконтактностью. Волчья охота –пример выстроенной стадной координации тел, обращенной на внешнее тело, на добычу. Соотношение между телами вожака и молодняка, самцов и самок, в общем соответствует внутристадной координации. В стаде эта координация поддерживается физической силой. Успех первой фазы и ее назначение – в том, чтобы ассимилировать телесную двигательность-активность внешними условиями совместного проживания в некой симбиотической скоординированности, позволяющей сохраняться коллективному телу, т. е. составляющим его телам. Фиксированных норм

161

Часть вторая. Теоретические основы новой исторической психологии

еще нет, как нет и фиксированных артефактов. Появившиеся около трех миллионов лет назад орудия труда позволяют выживать биологическим популяциям. Они дают мощный прирост физической силы, которой пресапиенсам так не хватает. Они позволяют поедателям растений, падали, насекомых и мелких животных перейти в нишу крупных хищников. Однако в промысле добычи, даже и очень большой, палки, кремни, огонь играют все-таки вспомогательную роль усилителей физической мощи тела, а технология остается стадной. Охота без лука, пращи, бумеранга или какихто других дальнодействующих орудий состоит из двигательной координации тел. Они состоят из скоордированных двигательных фигур нескольких тел. Первая координация – индивидуальный (единичный) добытчик–добыча. Одиночные животные также знают вторую координацию: самка–самец. Третья – родитель–детеныш. У первых людей за спиной уже тысячелетия стадной притирки. Многие навыки накоплены. Это координация живых кинематических масс. Примерно так же она осуществляется в охоте. Самые быстрые загоняют. Самые сильные нападают, наносят смертельные удары. Более слабые добивают. В то же время групповая охота – это своего рода биологический симбиоз в движении. Разметки, планирования операций, как предполагал Леонтьев, едва ли есть. Каждое тело стремится к добыче, но делает это в меру своей кинематики и локомоции, соподчиняясь с другими телами. Вымуштровывание движений достигается отбраковыванием тех тел, которые плохо координируют и в рабочем симбиозе операций и в общежитии. Чтобы преодолеть тяготение симбиоза, нужны антисимбиотические регулятивы.

Вторая фаза телодигмы – некробиотическая. В ней тело отчасти преодолевает притяжение другого живого тела. Другое тело становится неживым. Такое тело – любой циркулируюший в обороте телосоприкосновений предмет. Разумеется, мы сразу вспомним про орудия труда. Трудовая теория абсолютизировала значение этих предметов – артефактов, забыв про их частичность. Сначала орудия – просто добавления к телу, не изменяющие существенно характер контактных взаимодействий. Древнейшие трудовые операции осуществляются коллективным соединением движущихся тел. Охота на больших зверей производится предлюдьми и первыми людьми примерно так же, как это делают волки или львы. Собственно орудие играет вспомогательную роль. Гораздо большее значение имеет биомеханическая координация живых тел, своего рода трудовой симбиоз посредством координации контактов. Сбрасывание, раздавливание, обжигание – все это экологические факторы, вводи-

162

Глава шестая. Социокультурная легитимизация психики

мые в ситуацию. Производство же грубых отщепов происходит вполне автоматически. Орудия воспринимаются и как полезные добавления к телу, и как некробионты, т. е. побежденные чуждые тела. Их можно отделить от собственного тела уже без такого напряжения и такой борьбы, как настоящие, живые тела. Можно вспомнить Г. Башляра: в трудовых операциях первобытный человек не отделяет орудие труда от своего тела и своих телесных процессов. Первоначально он контактирует и симбиотирует не с ним. Чтобы воспринимать его совершенно отличным от себя, он должен наделить его качеством иного, но целого тела, т. е. создать из него некробионта. Видимо, начало контакта – симбиоза теряется в глубинах доистории и антропогенеза. В ранних человеческих коллективах голод и любовь конкурируют в крайней сближенности сожительствующих тел. Об альтруизме, как доминанте эволюции, написано немало и красиво. Однако нет никаких оснований игнорировать и каннибализм на всех ступенях эволюционной лестницы. Это – обычный момент внутривидовой конкуренции у хищных животных, грызунов, рыб, насекомых и других животных. Не составляют исключения и гоминиды.

На фоне растительноядных приматов, трофическая ниша ранних людей своеобразна. Мощных когтей и зубов для добывания крупных животных у «голой обезьяны» нет. Но мясная пища для развития мозга необходима. Б. Ф. Поршнев предполагал, что древнейшие люди (палеоантропы) были трупоядными, причем, сначала специализировались на извлечении мозга. На этой основе они развивали симбиоз с разными видами животных. Однако количество охотников до падали увеличивалось. Надвигался кризис. Какой? В книге «О начале человеческой истории» автор ограничивается загадочным и кратким пассажем: «Необычно лабильные и вирулентные палеоантропы осваивают новые и новые варианты устройства в среде, но кризис надвигается неуловимо. Этот кризис и выход из него здесь невозможно было бы описать даже самым кратким образом. Пришлось бы ввести в действие такие мало знакомые читателю зоологические феномены, как адельфофагия (умерщвление

ипоедание части представителей своего собственного вида), и рассмотреть совершенно новый феномен – зачаточное расщепление самого вида на почве специализации особо пассивной, поедаемой части популяции, которая однако затем очень активно отпочковывается в особый вид, с тем чтобы стать в конце концов и особым семейством. Биологическая проблема дивергенции палеоантропов

инеоантропов, протекающей быстро, является самой острой и актуальной во всем комплексе вопросов о начале человеческой исто-

163

Часть вторая. Теоретические основы новой исторической психологии

рии, стоящих перед современной наукой» (Поршнев, 1974, с. 112). Видимо, дело не только в мало знакомых читателю терминах, а том, что читатель этот был критиком и цензором работы неортодоксального марксиста в пору брежневского застоя, и переполнять чашу его терпения еще и гипотезой о роли каннибализма в развитии человека автор не решился. Можно догадываться, как наш диалектик мог бы расписать возникший в троглодитском коллективе кризис мясного питания! Адельфофагия есть, прежде всего, поедание слабых родственников: больных, стариков, детей. Но в пищу идут и павшие в драках между собой сильные, здоровые особи. Коммунальное пещерное сожительство плюс возможность утолять голод сожителями – очень опасное сочетание. Пещера превращается в каннибальскую столовую. Тут не надо и замысловатой гипотезы З. Фрейда о ревности взрослых сыновей к отцу-патриарху. Для объяснения хватит коллективного сожительства биологичесих тел. Пока человеко-организм превосходит свои вспомогательные средства, он должен полагаться на телесный симбиоз, чтобы выстоять в схватке с чуждыми, несимбиотическими телами. Он должен координироваться как тело (в том числе телоинструмент) с одними телами против других. Когда он обретает способность властвовать над другим телом и за пределами непосредственных биологических движений – это революция. Тогда начинается вторая фаза сомадигмы. Ее начало, проведенное пунктиром, теряется в позднепалеолитических пещерах. Появляется первый фиксированный телоартефакт, т. е. изделие, сравнимое по фактуре с человеческим телом, но обездвиженное, манипулируемое. Сначала – это само человеческое тело, его натуральный двойник – труп. Погребения – первые пространства для тел, созданные самим человеком. Раньше таковые навязывала ему природа. Телесное опосредование, которое властвует в истории от позднего палеолита и почти до начала Нового времени, некробионтическое. Человек как тело сообщается с другим живым человеческим телом через другое тело, неживое. Сохраняется, конечно, и регулятив симбиотической кооперации. Он действует в совместном труде, браке, промискуитетном быту. Но все большую роль начинают играть некротизированные, тотемизированные, табуизированные другие. Они, прежде всего, нейтрализованные и присутствуют как надгробья, мумии, изваяниия, посмертные маски, урны с пеплом. Живые предпочитают хранить их при себе. В древнейшем известном нам городе Иерихоне погребения делали под полом. Древние римляне хранили урны с пеплом при себе. Так же и христианские мощи. Первый шаг здесь – нейтрализация, победа над телом, контроль за ним. Затем же – извле-

164

Глава шестая. Социокультурная легитимизация психики

чение из него некоторой пользы. Некробиоз – тоже сфера противоборств. Ушедшие, но недопокоренные нападают на оставшихся как тела на тела. Они, например, схватывают их в припадках одержимости. Чтобы освободиться от враждебного некробионта надо подействовать на него соответствующей некросилой, т. е. особым телоартефактом. В магических заклинаниях противника убивают посредством условного физического снаряда. (А в самой древней охотничьей магии – буквально, протыкая изображение копьем). Нам сейчас трудно представить всю плотность параллельной среды некробионтов, которую создает человек вокруг себя. Она никак не разряжается тысячелетиями. Человек населяет каждый кусочек своего обитания сонмом воображаемых сожителей, дружеских, враждебных, контрвраждебных. И производство также относится к сфере некротики. Производственные операции сопровождаются заклинаниями. Орудия труда и предметы быта имеют личные имена. Некротика неотделима от символов, словесных заклинаний, изображений. Ясно, что культура тела пересекается здесь культурами слова, мысли, образа. Но надо видеть собственный разрез телесности. Она в превращениях телодействия пронизывает цивилизацию, служит ее экзистирующим модусом – и близкодействующей, и дальнодействующей. Тело эманирует, распространяется далеко за пределы физического контакта, но остается телом. Да, его пытаются вообразить, заклясть, познать. Через некропосредников, которые держат при себе, под рукой, как кнопки для телесных ударов и контрударов. Для того, чтобы уточнить телесную основу этого до предела распространившегося мира некробионтства, надо понять, что все подручные демоны агентны, что держат их не на правах литвымыслов, а только для дела, т. е. действия. Их пользователи – не созерцатели. Они – действенные тела, привыкшие соприкасаться, биться, соединяться с другими. телами. Опосредующие их телесную активность тела – уже не живые симбионты, а раскинувшиеся по всей ойкумене очаги действия.

Только в начале Нового времени можно говорить о приходе следующей фазы – механической. Механизм становится моделью телесности и начинает вытеснять непосредственную телесность. Начинается третья фаза сомадигмы – механическая. В нем механизм пытается подчинить себе органику в качестве своего исполнительного, частичного органа. Однако требуется приближение к информационной цивилизации, чтобы привести эту цель к подчиненности тела автономной искусственной программе предметного действия (фаза автоматики) или к исключенности индивидуальной соматики из производства и воспроизводства телоартефактов, передача его

165

Часть вторая. Теоретические основы новой исторической психологии

функций как материала и агента предметного мира искусственным телам (фаза бионетики).

Наррадигма. Понятие наррадигмы было предложено мною в противовес куновскому понятию парадигмы и в дополнение к нему. Определение наррадигмы дано вместе с описанием ее фаз, которых я выделил пять: апокриф, канон, гуманизм, гуманитарность, человекознание (см. Шкуратов, 1994). Моей целью было показать, что цикл развития гуманитарных наук специфичен и отличается от цикла естественных наук, представленного Т. Куном (см. Кун, 1977). Я предполагаю, что указанные циклы построены относительно человека и его мира по-разному: наррадигма есть превращение потенций творческой индивидуальности в набор культурных образцов текстуально-повествовательного плана, а парадигма, наоборот, есть вытеснение «субъективности» из объективной картины реальности с помощью приборов и строгих научно-исследовательских процедур.

Теперь я резюмирую уточнения модели, сделанные после ее появления в 1994 г. Начало наррадигмы – апокриф и канон. Почему наррадигма начинается этими фазами? Дебютность апокрифа легко объяснить. Становление всегда скрыто во мраке, апокрифом обозначается момент доопосредованности, некое культурное ничто и, соответственно, не сформировавшаяся pendant культуре личность. С каноном сложнее. Он дихотомичен по отношению к апокрифу,

иформируются эти две фазы, строго говоря, одновременно. Аксиологическая цензура разделяет материал на то, что соответствует

ито, что не соответствует религиозной, эстетической, этической и т. д. норме. Ценностный факт рывком определяется посредством категорического суждения «да-нет». Но отвергнутое не просто вычеркнуть из жизни: оно уже существует и отказ в легитимации может обернутся утверждением в другой координатной сетке. В своем дебюте новая культурно-общественная ценность редко приемлема и потому апокрифична. Если путь культурного новатора начинается триумфом – это означает, что его еще не воспринимают в качестве такового. Тогда в ретроспективе в этой фазе найдут момент скрытого развития нового качества, т. е. она все равно покроется налетом апокрифа. Когда обласканный вундеркинд подражает взрослым, то мы понимаем, что это еще не он – Моцарт, Пушкин, Рембо – что он станет собой – Моцартом, Пушкиным или Рембо – когда узнает первые гримасы фортуны и биографы станут искать в безоблачном начале намеки на сопротивление. Канон – так же как и апокриф, должен устояться и в противоборстве с последним. Первая дихотомия – это просто начало существования в поляризо-

166

Глава шестая. Социокультурная легитимизация психики

ванном мире ценностей, где новорожденного сразу наделяют благодатью или сбрасывают в пропасть. Но и оттуда он продолжает свою жизнь.

Апокриф и канон есть ступени ценностной легитимизации и ее опосредствования. Два этих момента аксиологизации параллельны, но различны по характеру. В опосредовании жизненный смысл принимает знаковую оболочку, начинает существовать в одной из сфер символического. Символизацией жизненный смысл переходит из сферы биологии в сферу культуры, от организма-индивида к ин- дивидуальности-личности. Смысл – как отношение между биологическими телами – переходит в медиацию (отношение индивидуальностей). Но нельзя перекодироваться только в духовное отношение. Одной медиации недостаточно, смысл должен иметь и тело (экзистироваться). Хотя духовный смысл взамен организма приобретает словесную опору – этого мало. Для существования в новой, социальной среде индивидуальности (персонифицированный смысл) нужно социальное тело. Таковое называется личностью. Легитимация есть укоренение символизма в социальной сфере. Хотя аксиология претендует на бестелесность, существововать не существуя, безэкзистентно, в мире людей (даже ангелов) невозможно. Легитимация же подводит символическое явление под ту или иную нормативность (религиозно-догматическую, этическую, эстетическую, лингвистическую). Легитимация вроде бы ценностная, однако всякая норма социальна, посколько имеет хождение среди определенных групп людей. Сетью правил легитимация врастает в социальность, сгущаясь, эти нормы и образуют социальный кокон вокруг смысла. Если добавить к нормативно-социальному сгущению имя, биографию, загадку индивидуальности, то получится личность.

Что подвергается канонизации? Это определить трудно. Книги, догмы, ритуалы, имена, личности. Иногда – целые произведения, иногда их части. Бывает, канонизируются грамматические ошибки (дело об исправлении книг при Максиме Греке и Никоне). Иногда канон используется как «табу» , запрещает прикасаться к сакральному предмету. Общая же последовательность такова: символическое опосредование смысла (символическое экзистирование) → символизм → легитимация → канон/апокриф. В текучести словесной материи (медиации) вырезаются зоны неотчуждения, в которых смыслы наделены квазителесностью, текучесть остановливается. Канон можно сравнить с качественным эталоном, неизмерительной мерой. Канон – это не шаблон, по которому можно фабриковать аналогичные предметы, а благодать, осеняющая и хранящая данную неповторимость. Если мы возьмемся определять точные

167

Часть вторая. Теоретические основы новой исторической психологии

«параметры», делающие вещь канонической, то быстро убедимся, насколько сложно это сделать. Распространение канона происходит не воспроизведением каких-то количественных параметров, но принятием под его благодатную сень. Под этой сенью кишит громадное количество технических ошибок и погрешностей против оригинала. В дотипографской культуре, например, ошибки размножаются при переписывании самых почитаемых текстов. Но грамматические ляпсусы мало влияют на сакральность святынь. Редакторские заботы еще впереди. Они фактологического свойства, а почитателей интересует осененность сугубо конкретного предмета сугубо конкретной благодатью в конкретном месте и времени.

При беллетризации аксиологический контраст смягчается в результате преобразования онтологизма в эстетизм и морализм. Оценочные системы религии числят высшие ценности одновременно и безусловными реальностями, постулируя тождественность сущности и существования на вершине пирамиды, в абсолюте. Аксиологизация (оценочное эссенцирование) является одновременно и экзистированием. Такое достигается вычленением из оценочных систем значительной части индивидуализирующей проблематики. Реальность дана ценностному абсолюту в виде знака «плюс» или «минус». Абсолютная вера в реальность божественного замещается условной верой в художественные вымыслы, совмещенной с неверием в его реальность.

Гуманистическую фазу следует признать ключевым моментом наррадигмы, а гуманизм – центром всей словесной культуры. Тут перед нами – отношение к человеку, между людьми, и – отношение специфически культурное. Обыденное словоупотребление подхватывает первое значение слова и превращает гуманизм в гуманность, синоним доброты, жалостливости, сострадания. Такая синонимизация очень пришлась ко двору в России; общеизвестное толкование нашего уклонения от европейской традиции дал Н. А. Бердяев (Бердяев, 1990). Я хочу обратить внимание на то, что «русский дефект» (не исторического развития, а только понимания термина) состоит в пропуске специфической культурной субстанции гуманизма – ученой словесности. Для дореволюционного интеллигента последняя сопрягалась со школьной латынью и в очень малой степени с человечными отношениями. За человечностью обращались к отечественной литературе, но ее статус канонической словесности тогда формировался и не мог быть отрефлектирован.

Теперь об отношениях гуманизма с религией, наукой и литературой. Гуманизм становится понятен не в линейной связи с канонической (сакральной) установкой, но также с литературой (фаза беллетризации) и с наукой (фазы гуманитарности и человекознания).

168

Глава шестая. Социокультурная легитимизация психики

Вместо линейного следования более сложная конфигурация:

Неясно, в какой степени ее можно распространить за пределы европейской наррадигмы. Во всяком случае, она отражает усложненный европейский культурный контекст. В нем словесно-повест- вовательный (наррадигматический) ряд взаимодействует с инстру- ментально-мыслительным (когидигма), иначе, с европейской наукой в классическом смысле. Абстрагироваться от этого взаимодействия нельзя без риска сверхупростить и даже исказить картину.

Когидигма. Повторю, в чем состоит суть перемещения части концептуального содержания известного понятия парадигмы в предлагаемое мной понятие когидигмы. Выше я писал, что главная категория куновского науковедения за годы своего существования сильно популяризировалась, превратилось в расхожее словечко, но тем самым укоренилась в своем главном назначении: указывать на роль науки в легимизации социальных установлений. В таком качестве я ее и принимаю. Парадигма будет пониматься мною как легитимизированная конфигурация знания данной эпохи, а также последовательность его (знания) легитимации. Культурные блоки, составляющие парадигму, имеют в глазах общества разную ценность и в разной степени узаконены. Парадигму, в которой Библия – главный источник знания, естественно назвать религиозной. Помимо Библии в нее входят и другие носители информации о мире. Вполне легально существовать они могут, только примыкая к религии и получая санкцию от ее института – церкви. Таков случай науки в Средние Века. Напротив, парадигма Нового времени – научная. Поэтому даже и религиозное откровение стремится под зонтик науки. Итак, парадигма – это обозначение системы знаний эпохи, название которой дается по ее центральному, системообразующему знанию. В Новое время – это наука, поэтому парадигма Нового времени – научная. Однако наука есть момент (фаза) в движении знания от биологического интеллекта к мышлению искусственных устройств в культуре мысли. Социальный цикл легитмации мысли я называю когидигмой. На нее я переношу часть признаков парадигмы.

Я выделяю пять фаз когидигмы. Они таковы: эвристическая, магическая, философская, научная и астрорегуляции. Обсуждение ведется преимущественно на материале Нового времени. Хотя моя

169

Часть вторая. Теоретические основы новой исторической психологии

цель – не описание хода европейского знания с позднего средневековья до XX в., а общая науковедческая схема, я счел, что ее лучше вводить на связном и однородном материале, к тому же, известном большинству читателей по школьному курсу физики. Достаточно условная хронология фаз (не следует забывать, что речь идет о первом представлении модели ) такова: эвристическая фаза – XIV в.; магическая XV–XVI вв.; философская – с начала XVII в. до конца XVIII в.; научная – с начала XVII в. до конца XIX в. Фаза астрорегуляции намечается на самом пределе новоевропейской парадигмы.

Эвристической фазой названо начало цикла, период продуктивных догадок и озарений в постановке познавательной проблемы, когда инструментальная и логико-теоретическая система ее решения отсутствует.

Специалисты по эвристике учат стимулировать интеллектуальную активность, в том числе за счет парадоксальных, нелогичных, фантастических допущений, и отбирать, закреплять, развивать перспективные варианты решения, чтобы путь между «нулевым» эвристическим состоянием и мыслительным продуктом сокращался. Познавательные озарения, знакомые каждому человеку, и начало европейской науки – явления разного порядка. Но они сходны в том, что характеризуются интеллектуальной неопределенностью и безосновностью. Принципиальное различие между двумя явлениями состоит в том, что интуитивное начало европейской науки вылилось в известные результаты, от которых историки науки и отправляются, а индивидуальные озарения большинства людей, как правило, угасают без последствий. Однако мы можем опустить этот фундаментальный момент, пока и когда рассуждаем о неком общем рисунке опосредования опыта в состоянии эпистемологической неопределенности.

Да и не всегда обыденному мыслителю остаются только «изобретения велосипедов» и «открытия Америк»; бывают у него и оригинальные идеи. Они теряются для большой науки, поскольку открыватели забывают о них, пренебрегают записями, формулировками, распространением своих идей. Нет у обыденного познания и специальных инструментов, процедур для получения нового. Мало кто станет разрабатывать свои эвристики по правилам: формулировать гипотезу, подбирать факты для ее проверки, искать объяснительную теорию. Кроме того, надо соответствовать корпоративным требованиям господствующей науки; у непрофессионалов, лишенных официального статуса и рискнувших заявить о себе, начинаются мытарства одиночек, дилетантов, а то и жертв познания. Организованное познание безжалостно отбрасывает домыслы «посторонних» и ведет отобранное открытие по ступеням

170