Методология анализа метаморфозов социально-исторического процесса. Монография

ибо два Рима пали, а третий стоит, а четвертому не бывать. Много раз и апостол Павел упоминает Рим в посланиях, в толкованиях говорит: “Рим – весь мир”»1.

Как мы видим, основной пафос учения старца Филофея – это указание на обращение к России Божьего Промысла и на ту высокую миссию и предназначение, которые этим обращением обусловлены, это постановка перед ней в связи с этим особых целей и задач, осмысление средств и способов их достижения.

Это убеждение в обращении к стране Божественной Провиденции имело свои не только духовные, но и социально-исторические предпосылки. Филофей, как и его современники, не мог оставаться равнодушным к процессу возвышения молодого Российского государства, сбросившего татарское иго, успешно оборонявшего свои границы, признанного соседями, государства, с которым теперь не могли не считаться все европейские, да и восточные политики. Однако основной акцент в учении старца делается на то, что это царство, роль и могущество которого все более возрастают, которое и в чисто политическом плане начинает походить на Рим, в первую очередь является оплотом православия, единственной из православных стран, сохранивших к этому моменту государственную независимость. На Российское государство, на правителя, которому выпадает огромная задача и ответственная миссия, на страну, на со-

ликовано как в книге В. Н. Малинина в 1901 году, так и в современном академическом издании – «Памятники литературы Древней Руси». Доводы Н. В. Синицыной являются более чем убедительными, да и в чисто логическом плане в отличие от обозначения России «Ромейским царством», имеющего глубокий теоретико-богословский смысл, сообщение Филофеем своему адресату, Михаилу Мунехину, того, что «царство нашего государя» есть «Российское царство», представляло бы собой нелепую тавтологию. Вместе с тем, эта замена, которую Н. В. Синицына называет «первой метаморфозой» постулатов доктрины в многообразных идеологических, политических и историографических интерпретациях в последующие времена, очень важна и показательна. По нашему убеждению, именно она приоткрывает механизм определенного способа осмысления и переосмысления филофеевских идей, в итоге которого мы можем фиксировать искаженные и превращенные (это не одно и то же) формы их выражения.

1Послания старца Филофея: Послание о неблагоприятных днях и часах // Памятники литературы Древней Руси. Конец ХV – первая половина ХVI веков. С. 453.

271

циально-историческую жизнь старец Филофей смотрит в первую очередь через провиденциально-эсхатологическую призму. Задачи и миссия, которую предстоит выполнить правителю, народу и стране – это задачи и миссия религиозные, нравственные, духовные. Государственно-политические аспекты этой миссии имеют здесь подчиненное значение.

Как мы уже отмечали, особое значение и в плане религиозно-ду- ховном, и в плане политико-правовом приобретала степень древности истории, традиций, к которым могли апеллировать в своей аргументации богословы и идеологи. Только укорененность в далеком прошлом, длительность исторической перспективы служили авторитетом в отстаивании самостоятельности в духовной сфере, в сфере внутренней и внешней политики и идеологии. Отсюда понятно то внимание, которое уделяется в «Посланиях» Филофея периодизации мировой истории и в особенности истории христианской. Сравнивая две системы мирового летоисчисления – принятую тогда на Руси от сотворения мира, точнее, от первого человека, и от Рождества Христова, принятую на Западе, псковский инок признает их совершенно равноправными и обосновывает свое убеждение апостольским постулатом о Христе как втором и новом Адаме. Филофей также, как и другие мыслители этой эпохи, задает самый большой временной регистр Московскому царству. Однако эта хроноидентификация имеет у псковского инока свои особенности. Главное внимание уделяется не только степени древности исповедуемой веры и длительности существования древнерусского государства, но и тому особому смыслу и метаисторическому значе- нию, которые имеют участие Руси в процессе христианской истории и преемстве ею восточно-христианского наследия, ее неразрывной взаимосвязи и глубинной сопряженности с историей как древней Римской империи – с центром в Риме, так и Восточной – с центром в Константинополе. Современные исследователи при этом также отмечают единство исторических постулатов псковского инока с содержанием такого выдающегося памятника литературы и исторической мысли данной эпохи, как «Русский Хронограф». При этом указывается, что историографические построения Филофея представляют собой как бы теоретико-концептуальное выражение изложения мировой и отечественной истории в «Хронографе».

Переосмысливая излагаемые в «Хронографе» важнейшие события мировой и христианской истории, связанные сначала с древним

272

Римом, а затем с Царьградом и его падением, завоеванием «агарянами» всех восточноевропейских христианских государств, Филофей Псковский ставит задачу увидеть и понять глубинное сакральное

èпровиденциальное значение этих событий. А поэтому выделяет и подчеркивает не внешнюю сторону исторических фактов – захват и завоевание Рима варварами в 476 году и гибель Византии в 1453, а их вероисповедально-духовное выражение. Поэтому падение «Первого Рима» связано у него совершенно не с V веком, а со временами, на порядок более поздними, временами раскола церквей и впадения западноевропейских христиан в «Аполлинариеву ересь». Примечательно

èто, что отсчет времени падения «Второго Рима» старец ведет не от 1453 года, а от 1439 года, года заключения унии с католицизмом.

Глубинному провиденциальному значению подчинена и периодизация христианской истории, в которой Филофей выделяет такие эпохи: единство церкви (770 лет), время, прошедшее после раскола (735 лет), период после падения «греческого царства» (90 лет), современная ему эпоха, эпоха перемещения на Русь мирового центра христианства.

Перемещение на Русь, в современную ему Россию мирового центра христианства, исполнено для Филофея в первую очередь метаисторического смысла и значения. После потери политического суверенитета и духовной автономии православными странами (Болгарией, Сербией, Боснией, Албанией и др.), падения «Рима Второго», эти царства «снидошася», т. е. сошлись, соединились, продолжают свое духовное существование в России, в России, которая в своем метаисторическом и сакрально-эсхатологическом бытии становится «Ромейским царством». Именно в этом метаисторическом и эсхатологическом континууме Москва (точнее, все «царство нашего государя», а также и Русская Православная Церковь) переосмысливается и определяется как воспреемница передающейся мировой державы, как «Третий Рим», как несокрушимое «Ромейское царство», в которое в свое время «прописался Господь» и в котором прошла его земная жизнь. «Инако же ро-

мейское царство неразрушимо, – пишет Филофей, – яко Господь в римскую власть написася»1. Это особое мистическое христианское царство, вместилищем которого и был древний Рим в эпоху Пер-

1 Синицына Н. В. Óêàç. ñî÷. C. 448.

273

вого Пришествия Христа (но и одновременно в эпоху императора Августа) и имеющее одинаковый с Воплощением Логоса, Вторым Адамом возраст. Это царство и должно просуществовать столько, сколько будет длиться история земного бытия человечества, чтобы затем смениться царством, которому «не будет конца». Именно эту духовную державу утрачивает сначала Рим древний по причине «отпадения от веры» и «обольщения Аполлинариевой ересью и опресночным служением», а затем и Рим Второй, Константинополь, заключивший унию с католицизмом. Именно в этом смысл филофеевской формулы «два Рима пали».

Москва как Рим, «который стоит», как воспреемница и вместилище метаисторического «Ромейского царства» и одновременно как «Последний Рим», царство, которое уже никому «не передастся» – это феномен провиденциального времени и пространства, Рим, который по формуле апостола Павла – «весь мир», по формуле, означающей способность любой части «мира» стать «Римом». Возможность трансляции в пространстве и времени сакрального, одинакового по возрастным параметрам со Спасителем царства,

âсинхронном измерении оказывается сопряжена с историей новой России, а в диахронном измерении – с эпохой ее бытия вплоть до исполнения сроков, отмеренных Провидением земной человеческой истории. История страны, события и процессы, которые теперь

âней будут происходить, становятся историческим сакрального, символами и знаками Промысла, не меняя, впрочем, как формы и способы Его выражения своей социальной, политической, экономической и прочей природы, своего социально-материального субстрата. Именно в этом измерении, этом эсхатологическом континууме страна приобретает свой особый статус, свои специфиче- ские качества и характеристики. Поэтому, давая характеристику стране, правителю и церкви, Филофей пишет: «Скажем несколько слов о нынешнем православном царстве пресветлейшего и высокостолнейшего государя нашего, который является единственным христианским царем во всей поднебесной и браздодержателем святых Божиих престолов святой вселенской апостольской церкви, которая – вместо римской и константинопольской – находится в богоспасаемом граде Москве во имя святого и славного Успения Пре- чистой Богородицы и которая светится паче солнца, единственная

274

во вселенной»1. В этом духовном контексте стране в первую очередь как наследнице «Ромейской державы» и задается статус царства, а правителю – титул царя. Хотя здесь присутствует и очень важное политико-правовое содержание, связанное с актуальнейшей в эпоху правления Василия III проблемой определения статуса Московского государства и его правителя.

Для описания и объяснения положения и роли страны, Православной Церкви в метаисторическом эсхатологическом континууме Филофей Псковский использует особые библейские формулировки

èсимволику. Наряду со знаменитой формулой Давида он обращается также к образу «Жены, облаченной в солнце» из Откровения Иоанна Богослова. В Послании Михаилу Мунехину он пишет: «Согласно же великому Богослову: “Жена, облаченная в солнце,

èлуна под ногами ее, и младенец на руках у нее, и тотчас вышел змей из бездны, имеющий семь голов и семь венцов на головах своих, и хотел младенца этой жены поглотить. И даны были жене крылья великого орла, чтобы бежала в пустыню, и тогда змей из всех своих уст источил воду, словно реку, чтобы в реке ее утопить”. Водой называют неверие; видишь, избранник Божий, как все хрис-

тианские царства затоплены неверными, и только одного государя нашего царство одно благодатью Христовой стоит»2.

Несмотря на использование апокалиптических образов и особое внимание к Последним Временам, постулирование формулы о том, что «четвертому Риму не бывать», в «Посланиях» Филофея нет мрачных апокалиптических чувств, интуитивных прозрений и утверждений. «Третий Рим» воспринимается и выступает залогом продолжения человеческой истории, ее поступательного хода, достижения полноты предначертанных Провидением сроков. Псковский старец в своих текстах акцентирует внимание на сокровенности отмеренных человечеству временных пределов, на божественном долготерпении и милости. «Не задержит Господь награды, которую обещал, – проникновенно сообщает Филофей своему адресату, –

èдолго терпит никого не желая погубить, желая всех привести к покаянию»3. Поэтому время «Третьего Рима» – это время даль-

1Öèò. ïî: Синицына Н. В. Óêàç. ñî÷. C. 238.

2Послания старца Филофея: Послание о неблагоприятных днях и часах. C. 453.

3Òàì æå. C. 455.

275

нейшего развития исторического бытия людей, их просветления, очищения, духовно-нравственного совершенствования.

Московское государство и Русская Православная Церковь как вместилище «неразрушимого Ромейского царства», «Третий Рим», как метафизическая Родина лишившегося своей автономии восточноевропейского православного христианства призваны Промыслом к особой миссии и особой роли. Но речь идет в первую очередь именно о миссии, об особых обязанностях и об особой исторической, духовной, вероисповедальной ответственности, а не о мессионизме, о каких-то исключительных или абсолютных правах. Это такой взгляд на Московское царство, который стремится определить его место в эсхатологическом континууме. Доктрина Филофея Псковского может быть адекватно реконструируема, как мы наглядно видим, только при условии понимания уникальности того эсхатологического хронотопа, который в ней выражен. Реконструкция эсхатологического хронотопа Посланий позволяет выявить, что его доктрина в первую очередь давала ответы на такие важнейшие вопросы, как способ и форма включения русской истории в контекст мировой истории, русского государства в систему международных связей, определения места русской Церкви среди других христианских Церквей. Как отмечает Н. В. Синицына, автор современного фундаментального исследования данной доктрины, «идея “Третьего Рима”, будучи одной из составляющих в полифонии общественной мысли, совместила в себе и горизонтальные связи со своей эпохой, вызвавшей ее к жизни, и духовную вертикаль, обращенность к древности, к первым векам христианской истории, а одновременно пророчество о будущем – как в смысле длительности исторического времени земного существования “последнего царства”, так и в смысле предуготовления – нравственного и духовного – к эсхатологическому концу»1. Не лишним будет указать и на ряд социальных, политико-правовых, организационно-церковных проблем, затронутых в посланиях Филофея Псковского. «Задача была двуединой, – отмечает Н. В. Синицына, – обоснование автокефалии сопрягалось с утверждением и статуса Русского государства в качестве царства, и царского титула правителя»2.

1Синицына Н. В. Óêàç. ñî÷. C. 324.

2Òàì æå.

276

Основной лейтмотив учения старца Филофея – укрепление веры, очищение жизни личной и общественной от неправды и несправедливости. Отсюда обращение к правителю – Великому князю, а затем Московскому царю – с объяснением той ситуации, в которой оказались в сакрально-эсхатологическом плане правитель

èего царство, и той особой миссии, которая выпала на их долю.

Âучении Филофея особые полномочия, статус и большая власть государя неразрывно связаны, обусловлены, даже подчинены его обязанностям, его особой ответственности как правителя последнего прибежища «истинно православной веры», метаисторической и духовной Родины утративших государственную и конфессиональную автономию православных стран, «Третьего Рима». Они предопределены той миссией, которая выпала на его долю.

Они постулируются и обосновываются, воспринимаются как совершенно оправданные лишь в эсхатологическом контексте, а зна- чит, целиком определяются местом и ролью страны и государства как Последнего Рима, последнего царства, которое самым непосредственным образом сменится «царством, которому нет конца».

Власть правителя – это власть, данная силой Божественного Провидения, но не Божественная сила данной правителю власти. Она обусловлена и ограничена его обязанностью и особой ответственностью.

Для подтверждения сформулированных нами положений обратимся непосредственно к тексту Посланий.

Âинтересующем нас аспекте квинтэссенция доктрины старца содержится в его самом известном произведении – «Послании Великому князю Василию III», причисляемом некоторыми современными исследователями к произведениям не самого Филофея, а его последователей, к текстам так называемого «Филофеева цикла». «Так пусть знает твоя державность, благочестивый царь, – взывает старец к правителю, – что все православные царства христианской веры сошлись в едином твоем царстве: один ты во всей поднебесной христианам царь. И следует тебе, царь, это блюсти со страхом Божьим, убойся Бога, давшего тебе это, не надейся на золото,

èбогатство, и славу: все это здесь собирается и здесь, на земле, остается... И если хорошо урядишь свое царство – будешь сыном света и жителем горнего Иерусалима, и как выше тебе написал,

277

так и теперь говорю: “Храни и внимай, благочестивый царь”»1. Отметим, что этот же постулат в полной мере присутствует в признанном всеми тексте Филофея – «Послании дьяку Михаилу Мисюрю Мунехину»: «Все христианские царства затоплены неверными, и только одного государя нашего царство одно благодатью Христовой стоит. Следует царствующему сохранять это с великой осторожностью и с обращением к Богу, не надеяться на золото и на преходящее богатство, но уповать на все дающего Бога»2.

Очевидно, что на первый план выходят задачи хранить веру, блюсти справедливость, внимать высшей сакральной истине, «урядить царство», чтобы достойно встретить Времена, когда «два Рима пали, третий стоит, а четвертому не бывать». О приумножении богатств, власти говорится как о бренном, земном, второстепенном. О распространении владычества правителя и обращении в православие других народов ничего не говорится вообще.

В Послании «Об обидах Церкви», относящихся к «Филофееву циклу», написанному одним из его продолжателей в эпоху царствования Ивана Грозного, нравственно-религиозный смысл жизнедеятельности «Третьего Рима», сакрально-провиденциальное звучание деятельности в политической, правовой, духовно-куль- турной сферах жизни страны еще более усилены: «...весь великий Рим падеся... константинопольская церковь разрушися и положися в попрание аки овощное хранилище... третий Рим, новая великая Россия се есть пустыня... и иже Божественные Апостолы в ней не проповедаша, но просветится на нее Благодать Божия... отныне единая Святая Соборная Церковь восточная паче солнца во всей поднебесной святится и един православный великий русский царь во всей поднебесной, яко же Ной в ковчеге спасенной от потопа»3.

Пустыня, в которую уходит «кочующий Град», «Ноев ков- чег» – уцелевший островок веры и благочестия – вот что такое новая Россия в понимании автора, или авторов, доктрины о Москве как

1Послания старца Филофея: Послание Великому Князю Василию об исправлении крестного знамения и о содомском блуде // Памятники литературы Древней Руси. Конец ХV – первая половина ХVI веков. C. 437, 441.

2Òàì æå. C. 453.

3Сочинение «Об обидах Церкви». Пространная редакция // Синицына Н. В. Óêàç. ñî÷. Ïðèë. ¹ 3. C. 367.

278

третьем Риме, а отнюдь не «начинающая» империя, имеющая особые территориальные, политические и прочие права, отнюдь не держава, целью которой должно стать превосходство над другими странами и народами, мировое господство, и т. п. Третий Рим как ипостась «неразрушимого», «недвижимого» «Ромейского царства» – это метаисторическое образование, обладающее пространственно-временными атрибутами лишь провиденциально-эсхатологического континуума. Однако еще раз повторим: Филофей, как и его современники, не мог оставаться равнодушным к процессу возвышения Москвы и молодого Российского государства, вышедшего на арену европейской и мировой политики. Восприятие и осмысление этого как знака Божьего Промысла, как свидетельства обращения на Русь Провидения было необходимым логическим аргументом в ее осознании как последнего оплота веры, как «Ноева ковчега» в бездне безверия, разверзшейся после падения «Рима Второго».

Совпадение этих двух планов, двух точек зрения на возвышение Московского государства и превращение его в мировую державу еще не раз в истории сыграет злую шутку с доктриной Филофея, придаст ее содержанию совершенно иной смысл, заставит служить чисто идеологическим и политическим целям.

Эта «шутка истории» привела к тому, что даже в научноисследовательских работах в провиденциально-эсхатологических идеях доктрины видят агрессивное начало, обоснование стремлений распространения московского влияния на другие страны и народы, обоснование политики безмерного расширения границ Российского государства, доморощенный идеологический инструментарий для разработки планов мирового господства.

В основе подобного подхода лежит то, что историософские постулаты Филофея Псковского, возникшие как своеобразная концептуальная составляющая сложной духовной работы по осмыслению ситуации и реалий той переломной эпохи, самым непосредственным образом проецируются на социальные и политические отношения, явления, процессы. Провиденциально-эсхатологическим по своему смыслу формулам придается частное политико-правовое содержание.

Поставив перед собой в качестве одной из задач определение Московского централизованного государства в контексте историче- ской ретро- и перспективы, Филофей подчеркивает особый характер

279

укорененности страны в историческом времени, уникальность ее роли и предназначения. Из историософского концепта «Третьего Рима» самым непосредственном образом следует постулат о древности страны, имеющей высшую ценность в средневековом миросозерцании, о непосредственной взаимосвязи Москвы с эпохой Воплощения Слова, первых Вселенских соборов, временами единства христианской Церкви и всего христианского мира. При этом делается особый акцент на верности Преданию первоначального христианства, неукоснительности сохранения чистоты веры.

Задавая идеальный образ страны, псковский инок не останавливается на решении прагматических церковно-политических и государственно-правовых задач: утверждении права на автокефалию русской Церкви, статуса страны как царства и соответствующего царского титула правителя. Его концептуальные построения занимают особое место в том сложном комплексе идей и положений, которые были связаны с духовным освоением новой исторической и политической ситуации и которые нашли свое воплощение в таких важнейших памятниках духовной культуры эпохи, как «Сказание о князьях владимирских», «Русский Хронограф» и других. В отличие, например, от «Сказания», с его зачастую прямолинейными и недостаточно обоснованными генеалогическими изысканиями и построениями, особенно в той части, которая касается непосредственной кровнородственной взаимосвязи с римским императором Августом, псковский инок, как и его Продолжатели – авторы произведений «Филофеева цикла» – фундирует свои постулаты метафизическими, теоретико-богословскими, метаисторическими первоосновами. В этом отношении к «Посланиям» Филофея Псковского и его последователей гораздо ближе «Повесть о белом клобуке» новгородских архиепископов, стремящихся подвести гораздо более основательную мировоззренческую и богословскую базу под утверждения об обращении на Русь Божественного Промысла, перехода к ней особой благодати.

«Царство нашего государя» оказывается в метафизическом пространстве Ветхого Завета. Это не что иное, как последнее «передающееся царство» из эсхатологических прозрений пророка Даниила. История этого царства совпадает с завершающим этапом, с полнотой последнего срока, отмеренного Промыслом Божьим земному бытию человечества.

280