История европейской ментальности. Учебное пособие

долга, справедливости è, преданности ÷æóí, благопристойного поведения ëè, которым обязан был следовать мудрый правитель Срединной империи и «благородные мужи»47.

Создание новой терминологии шло разными путями. В качестве эквивалентов западным терминам обычно подбирали словосочетания из классического китайского словаря. Частично современная политическая лексика заимствовалась из Японии, где она уже вошла в обиход. Иероглифы из древних канонов, обозначая новые понятия, как правило, приобретали иной смысл. Ещ¸ большую проблему представляла неверная интерпретации сути понятий. Авторы комментировали категории европейской политической философии в русле представлений традиционных школ Китая.

В 70-е годы XIX в. утвердились термины традиционного словаря, такие как ãî (удел, царство), ÷æåí (управление), ÷æè (упорядочивание). В оборот вошли и новые термины: гоминь (граждане), чженчжи (политика), ãîòè (государственный строй). Составной частью многих слов стал иероглиф ìèíü (народ). Чтобы выразить идею европейской демократии, сначала использовали сочетания из словаря классических текстов. Так, например, ìèíü ÷æó (правитель народа) впервые в значении «демократия» встречается на страницах журнала «Ваньго гунбао» (1875)48.

Правила употребления терминов:

•Соблюдение принципа транслитерации – побуквенной имитации исходного слова в переводном тексте.

•Любой термин (и маркированное автором слово) нужно по всему корпусу текста переводить единообразно. Эта идея имеет особое значение в связи с дискуссиями «антикваристов» и «презентистов», ведущимися в историко-научной и философской литературе. «Антикваристы» категорически выступают против перевода рассуждений

èтеорий уч¸ных прошлого на язык современной науки. «Презентисты» видят в этом едва ли не главную задачу своей работы. Они уверены, что должны сделать рассуждения уч¸ных далекого прошлого понятными современному читателю. И потому переводят их на язык современной науки. «Презентисты» упрекают «антикваристов» в том, что последние преувеличивают давно известные проблемы, связанные с адекватностью перевода. Но ядром дискуссий является не проблема перевода, а как раз проблема ложного «предшественника». Ведь перевод мыслей древнего уч¸ного на язык современной научной теории уже автоматически делает данного уч¸ного предшественником именно этой теории.

•Строгое и ограничительное употребление терминов вне особо оговоренного расширительного переосмысления. Термины, особенно в гуманитарных науках, подвергаются энтропии (греч. entropía – поворот, превращение). В момент создания они – да и то не все – ещ¸ обладают технической точностью. Но довольно скоро их значение разрушается. Слова превращаются в способ выражения сиюминутных и порой весьма неопредел¸нных ощущений. Возможно, при этом мы выглядим более прозорливыми, но в ущерб строгости и систематичности.

•Сохранять амбивалентность слов (ëàò. ambo – îáà è valentis – имеющий силу). Речь ид¸т о явлении семантического синкретизма. В пределах одного корня совмещаются самые разнообразные значения. Они, однако, тесно связаны между собой культурно-историческими условиями бытования этого корня.

47Васильев К. В. Религиозно-магическая интерпретация власти ванна в западночжоусских эпиграфи- ческих текстах // Китай: Общество и государство. – М.: Юридическая литература, 1973. – С. 7– 12.

48Cì.: Борох Л. Н. Óêàç. ñî÷.

Можно напомнить о любопытных образах из средневековой культуры. В латинской рекреативной литературе была популярна так называемая «Historia de Nemine». Она основана на двояком понимании ключевого слова этой истории – nemo. Если понимать его как собственное имя, то речь пойдет о всемогущем существе. «Nemo Deum vidit»: «Немо видел Бога». Если же считать nemo отрицательным местоимением «никто», то вся история приобретает характер неопредел¸нного повествования об ограни- ченности человеческих возможностей: «Никто не видел Бога».

Например, fortuna в итальянском языке – «случай» и «штормовой ветер», и ветер удачи, способной превратиться из демона уничтожения в богиню изобилия.

Сооружение места, которого раньше не было, свидетельствует о насилии. Чуткий к такого рода единству «противных» значений архаический язык неразрывно соединяет значения «населять» и «совершать насилие». Подобный след обнаруживается в ряде индоевропейских языков. В них слова, обозначающие жизнь, жизненную силу и насилие (лат. vivo – vis), исходят от общего корня, обозначающего «жизнь». Населить, обжить, претворить «хаос» в «гармонию» ухоженного места, дома, угодий. Изменить мир согласно своему представлению – значит, притеснить его, нарушить сложившийся «беспорядок»49.

Анализ может вскрыть совершенно неочевидные связи и показать отсутствие связей, вполне очевидных. В культуре слова обычно подвергаются энантиосемии (греч. enantios – противолежащий, противоположный, sema – знак). Они получают полярное значение.

Так, в англосаксонском обществе синий цвет приобрел смысловую полярность. Словом «blue» обозначали консерваторов – тори. Синий цвет как знак верности Богу

èего нравственным заповедям приняли пуритане. Американский штат Коннектикут, управляемый пресвитерианцами (одно из направлений протестантизма), считается «Синим штатом» (Blue State). Его строгие моральные законы – это «синие законы» (blue laws). На другом полюсе значений синего/голубого располагаются порнография

èвседозволенность.

•Внимание к этимологическому «генотипу» того или иного конкретного слова, к родословной понятий. Трудно переводить греческие слова, потому что они живут в других языках в своей исконной форме, но с сильно сдвинутым значением. В истории русского литературного языка много примеров семантической амнезии. Появляются слова с полной или частичной амнезией – потерей памяти о своем «прошлом». К ним можно, например, отнести страсть. Обыденное языковое сознание уже не чувствует ее связь со «страхом» и всем комплексом «страдания», «испытания», «подвига» и «очищения». Слово «неприязнь» (äð.-ðóñ. è öåðê.-ñëàâ.) – одно из названий Диавола. Для носителя современного языка оно никак не соотносится с самим источником зла.

•Учитывать возможные различия в пределах всей индоевропейской традиции. Характерно, например, что «бессердечный» для древних греков и римлян означало, прежде всего, «глупый» («лиш¸нный ума»), тогда как для русских – «жестокий», «лиш¸нный сочувствия».

•Снабжать глоссами малопонятные или редкие слова. В Средние века возник обширный систематический комментарий – глоссы (ãðå÷. glîssa – язык, речь). Перевод, пояснения выносились прямо в текст книги (межстрочные глоссы) или на поля (маргинальные глоссы, от лат. margo – край, граница). Они также объединялись в

49Словарь библейского богословия / Пер. со второго фр. изд.; Под. ред. Ксавье Леон-Дюфруа и др. – 2-е изд. – Bruxelles: Жизнь с богом, 1990. – Стлб. 645.

отдельные словари – глоссарии. Из них чаще всего делали заимствования. Знание оказывалось мозаикой цитат, «цветов», именовавшихся в XII в. «сентенциями». Из всех сборников Средневековья читатели обращаются к антологиям глосс.

Ошибки в использовании терминов:

•Пейоративный статус слова. Речь ид¸т об «ухудшении» семантики слова (лат. peior – дурной, испорченный). Навыки научной филологии позволяют доказательно интерпретировать такие ныне распространенные арабские слова и идеи, как «джихад» (усилие, старание) или «аль-каида» (основа, фундамент). Они не содержат того агрессивного и деструктивного смысла, который вчитывают в них. Часто заимствованные

èприжившиеся слова оказываются непригодными для внимательного разглядывания чужеземного.

Слово «толпа» (греч. plefos – множество, многие) во всей греческой мысли, от Гераклита до неоплатоников, означает не толпу народа на рынке или улице, а образованное общество. У каждого в толпе есть свое мнение и свой взгляд на вещи. Они люди культуры и развитого сознания.

Слово «допотопный» связано с представлениями вавилонян о «днях до потопа». Шумеро-вавилонское предание о потопе отражает реальные события. Потоп (или ряд наводнений), несомненно, произв¸л страшные разрушения и прив¸л ко временной деградации общества. В воспоминаниях тех, кому пришлось заново устраивать жизнь, восстанавливать храмы, города и каналы, допотопное благоденствие приняло гипертрофированные формы. Допотопные времена окружены в древнемессопотамской традиции ореолом таинственности. Это было время богов, героев и правителей, величайших мудрецов и первых людей. С ними позднейшие не помышляли равняться. Слово «допотопный» означало «сокровенный», «священный».

•Расширение значения. Например, категория «Возрождение» распространяется на весь цивилизованный мир. Попытки эти, по сути дела, обидны как для гуманизма итальянского типа, в предельном напряжении сил создавшего доселе небывалые нормы культуры, так и для народов, шедших иным путем и творивших в соответствии с иными нормами.

•Сужение значения. Слово «virtus» (лат. «сила, власть, мужество, мощь как возможность») в древности пережило расширение: мужество (воинская доблесть) → любая добродетель. Так что при Октавиане Августе «мужество-добродетель», virtus Romana, уже включало и милосердие. В 1980–1990 гг. понятие «виртуальный» лишь в одном значении – «возможная реальность» – получило распространение в связи с развитием компьютерных технологий. Современный термин совершенно не ассоциируется с идеей добродетели, лежащей в основе слова. Оно обозначает бесконечно новые возможности расширения жизненного пространства.

3.4. Источники изучения «Истории европейской ментальности»

Для каждой эпохи существуют особо предпочтительные источники. Исследователям античной культуры эпитафии усопшим помогают восстанавливать этические и религиозные воззрения различных сло¸в общества. Один из важнейших источников древневосточной истории составляют сегодня «опальные» тексты (в египетском царском ритуале разбивались глиняные горшки, так как на них были начертаны имена народов-врагов, остатки развеивались на все четыре стороны; иногда фигурку из глины снабжали надписью, а потом е¸ давили).

Глава 4 Апофатический путь познания

4.1. Апофасис как общекультурная универсалия

Познание по природе своей – апофатическое (îò ãðå÷. àpophasis – отрицание). Его можно описать только с помощью отрицательной частицы «не»: оно неизреч¸нно, неведомо, невидимо, непостижимо. Апофатизм – это устремл¸нность ко все возрастающей полноте, преобразовывающей знание в незнание, догматы – в опыт неизре- ч¸нных тайн; постижение путем осознания непостижимости, признания непознаваемости. В полном смысле слова апофатичность выражена в поэзии О. Мандельштама – в смысле неназываемости и невыразимости содержания в положительных категориях. «И нет для тебя ни названья, ни слепка»; «Тебя не назову я / Ни радость, ни любовь»; «Нет имени у них»; «Не сравнивай: живущий не сравним».

Платон в «Апологии» высказал энергичное убеждение в том, что мудрость Сократа заключается в знании своего незнания. Чем более мы пытаемся постичь мир, тем более позна¸м его непознаваемость. Чем становимся совершеннее, тем более созна¸м сво¸ несовершенство. Основа апофатической философии заключена в легендарной фразе Сократа «Я знаю, что я ничего не знаю». Обычно е¸ воспринимают с психологической точки зрения, словно человек просто напоминает себе, что он мало знает. Но Сократ говорил: «Я знаю, что я ничего не знаю, ибо знать, что я ничего не знаю, очень трудно». Этим просвещение отличается от иллюзии, будто существует сумма позитивных знаний, которая вс¸ время увеличивается, и е¸ можно передать другим людям, формируя их, образовывая и просвещая. Но образование – не просто совокупность позитивных знаний; оно связано с внутренним трудом.

Для здравого смысла предмет есть – или его нет, он сомнителен или достоверен, желателен или нежелателен и т.д. В апофатическом познании разрушается эта определ¸нность способа существования предметов, событий, ситуаций. Мир не подда¸тся постижению. Он описуемо неописуем. Объект чаяний не соизмерим с нашим разумом. Человек, добросовестный в своем поиске, видит весь драматизм несоответствия.

В этимологии слов, обозначающих темноту, воплощено это движение от тьмы к свету:

•ìðàê (морок) по чередованию гласных связано с глаголами «меркнуть» и «мерцать», т.е. с чем-то, обозначающим наличие света (ср. нем. Morgen – óòðî);

•íèìá (сияние, ореол) восходит к лат. nimbus (грозовая туча): слово обозначало когда-то не свет, а тьму;

•воздух – въздоухъ (ст.-сл.) – покров, завеса, делающая предмет невидимым;

•фарос (маяк) – во многих языках мира обрело свое бессмертие (ит., исп. – faro); в русском языке это скромная прозаическая автомобильная ôàðà, но семантика света в ночи сохраняется.

4.2. Два пути энигмы

В европейские языки через посредство латыни трудно этимологизируемый термин энигма (ãðå÷. àinigmatas) вошел в узкоспециальном значении «загадка». Оно не является для греческого языка ни единственным, ни исходным. Уже на раннем этапе история энигмы раздваивается. Одна вед¸т вниз, к малой фольклорной форме загадки (своего рода зарисовки высших и низменных предметов мироздания). В Древней Греции загадками забавлялись во время застольных бесед. Разгадавший их при перемене блюд получал в награду кусок мяса, а не сумевший – выпивал кубок рассолу. У греков загадка пользовалась популярностью с древнейших времен. Часто форму загадки имели прорицания оракулов. Существовали многочисленные виды загадок: числовые, буквенные, рисуночные. Неоднократно составлялись сборники загадок (например, сборники Пифагора). Загадка связана не столько с угадыванием и импровизацией, сколько со знанием и искусством его порождения.

Согласно преданию, Гомер не смог разгадать заданную ему мальчишкамирыболовами загадку: «То, что мы увидели и поймали, оста¸тся не с нами, а то, что не увидели и не поймали, носим с собой» (подразумеваются вши). Загадка построена как фольклорная. Эта темнота – «жалящая», вводящая нас в спор с самими собой. Так же Силен спросил: «Что у меня в руке – живое или м¸ртвое?». Поскольку он прятал в ладони птичку, которую быстро мог сдавить, то Сфинкс не имела шансов дать верный ответ и должна была признать сво¸ поражение1. В культуре постоянно задавали загадку Сфинкс или требовали ответ на мрачный «quaestio crocodilina». Крокодил украл у матери реб¸нка. Она попросила отдать ребенка назад. Крокодил ответил, что он исполнит е¸ желание, если только она сможет дать истинный ответ на вопрос: «Отдам ли я реб¸нка?». Если она ответит «Да», это будет ложно, и она не получит реб¸нка. Если она ответит «нет», это снова будет ложно. В любом случае мать потеряет своего реб¸нка.

Вопрошая, кто есть Сфинкс, мы получим ответ: она ни человек (как Эдип), ни животное (как лев), ни богиня (как Гера, пославшая е¸ в Фивы). А это означает, что она есть чудовище как проявление необыкновенного. В русской поэтической традиции имя Сфинкс склоняется в мужском роде, но для научной литературы это нехарактерно.

Сфинкс (ãðå÷. sphinx) – фантастическое существо в виде льва с головой человека. Широко распространенный образ греческой мифологии сложился под влиянием малоазийского образа девы-львицы. В ритуальной и художественной практике Древнего Египта, возникшей гораздо раньше, – символическое олицетворение мощи фараона. Фараон был не только богом, но и смертным. Его особую божественную сущность олицетворял сфинкс – каменный лев с головой человека в царском платке (клафте) и с изображением змеи (урей) посреди лба. При перенесении на почву греческого искусства сфинкс сохранил в своем облике головной платок фараона, но утратил мужские черты. Для древних греков сфинкс – не владыка вечности. За сфинкс сохранялся лишь дар проникновения в волю рока, способность прозревать будущее. По представлениям греков, пророческий дар не мог принадлежать мужчине. Сфинкс обр¸л женское лицо и женскую грудь. Ф. Бэкон, отец новоевропейской экспериментальной науки, полагал, что миф о Сфинксе «повествует о науке и в особенности о е¸ связи с практикой».

Другая форма энигмы – сакрально-культовая – в высоких сферах словесности связывает поэта и философа с пророком, божеством. Ввести человека в сокровенные

1 См.: Словарь античности. – М.: Прогресс, 1989. – С. 358.

знания могли именно те боги, которые сами умерли и воскресли (или помогали в воскрешении). Греческая трагедия воплотила архаическое значение слова «энигма»: это т¸мные речи прорицателей, в которых предмет называется при помощи иносказания, способ произнесения непроизносимого. Он противопоставлен «ясной», «простой» речи и связан с ситуацией пророчествования. Знающий истину не говорит

îней прямо. Истина закутывается в тайны, без этого покрова она слишком ослепительна для взора. Явная истина, оставляющая человека холодным, пленит его, когда он скроет е¸ под аллегорией. Обычная речь часто является полусознательным средством утаить иной, сокровенный смысл импульсов и волнений. Косвенные события, отблески первоосновы более выражают мир, нежели прямо сказанное и подч¸ркнутое. Формальные декларации писателей предназначены для профанов, чтобы им, неспособным понять, заградить возможности профанации. Но автор созда¸т «лазейки» к своим тайнам. Они в терминологии: от центра термина питается смысл, и чем неразрешимее вопрос, тем немыслимее ответ.

Происходит непрерывное возрастание смысловой наполненности бытия, осознающего самого себя. Энигма требует верного истолкования и сопровождается констатацией того, понял или нет высказывание тот, к кому оно обращено. Речь ид¸т

îзагадке судьбы, которую надлежит истолковать. На то, что это именно словесная форма, указывает выражение «айнигмовидные реченьица» в «Теэтете» Платона. Или сопоставление «лаконских» и «айнигмовидных» апофтегм в «Риторике» Аристотеля.

Культура – сеанс-состязание по разгадыванию загадок. Загадки заставляют искать истину именно потому, что они е¸ прячут. В загадке есть игра с установленными границами, однако эти границы постоянно нарушаются. Вс¸ не так уж непоколебимо, как кажется. Сократ излагал философию в вопросно-ответной форме, предвосхищая диалоги Платона. Он продолжал драматическую балаганную линию словесных агонов (греч. agon – состязание, борьба). Сократ ещ¸ близок к фокуснику. Его вопросы вполне напоминают загадку. Он заранее знает свой умысел и тщательно маскирует его, заставляя разгадчика идти за собой, плутать и обманываться. Загадка «переодевала» смысл, подобно балаганному фокусу.

4.3. Гюбриc

Гюбрис (ãðå÷. gyubris) – «вид пренебрежения», как говорит Аристотель в «Риторике» (1378 в 15), некая надменность воли. Оскорбительно, с неосознанным удовольствием она пренебрегает достоинством другого. Имеется в виду самодовольное и уверенное знание человека о самом себе. В дерзостной гордыне он полагается на свою «зазнавшуюся» голову и думает, что ответит на все загадки мира.

Получила известность загадка, заданная Эдипу Сфинкс: «Что ходит на четыр¸х, двух и тр¸х ногах?». Имеется в виду человек, который в младенчестве передвигается на четвереньках, а в старости опирается на палку. Разгадав энигму Сфинкс, Эдип решил, что отныне способен толковать все божественные тайны. Это является источником гибельной гюбрис человека, равняющего себя с богами. Ошибка Эдипа- «тиранна» заключается в нарушении меры, в уверенности, что его собственный разум непогрешим. Следовательно, им узурпировано знание, которого фактически у него нет. Эту свою претензию Эдип должен подтвердить, истолковав следующую энигму Аполлона: «Кто убийца Лая?». Поскольку Эдип и есть убийца Лая, но не знает об этом, вопрос означает: «Кто ты такой?». Эдип должен ответить на вечное требование Аполлона «Познай сво¸ само». Лишь в результате самопознания Эдип становится свободным от «невежества», карает себя самоослеплением (отвращая взор от

внешнего мира) и изгнанием. Он подчиняется голосу внутреннего веления. Исполнив это требование, Эдип делает первый шаг к искуплению вины. Он осозна¸т самонадеянность ограниченной зрячести смертного. Отняв суету и пестрое мельканье, жизнь подарила ему мудрую сосредоточенность. В трагедии «Эдип в Колоне» Софокла он становится существом, угодным богам, и даже благим демоном. Загадка Аполлона в конечном сч¸те и в высшем смысле была загадкой о самом Эдипе, о человеке. Такая загадка никогда не бывает заверш¸нной и исчерпанной. Ее повторяющиеся рефлексивные ходы будут приводить к рождению новых ответов.

Ф. Бэкон подметил одну важную деталь2. Сфинкс одолел в состязании человек с больными (по иной версии – с проколотыми) ногами. Эдип вследствие этого медленно восходил от фактов к выводам и давал правильные ответы. Бэкон интерпретировал Сфинкс как науку, спрашивающую (пытающую) пойманных путников, вонзающую свои острые когти – аксиомы – в человека, проникающие в его ум и цепко держащие его.

Гюбрис может стать трагедией ума. Философская проблема гордости, которую выделяли греки, явилась одной из важнейших тем христианской теологии. «Гордый», вероятно, родственно лат. gurdus (тупой, глупый). Гордость – это самоослепление и самооглушение человека, который не останавливается перед тем, что смущает. Она отторгает носителя этого чувства от сообщества людей и одновременно стремится разрушить последнее. Впрочем, деструктивная сила обращена и против себя самой. Гордый черпает силу лишь в себе. Сейчас этому слову придан приглядный смысл, без оттенка гибельного и болезненного отупения.

Жизненная победа впечатляет. Но установка на шедевр, на классичность, «знание ответа» вызывает сомнения в творческой природе этих стремлений. Бог, возводя мироздание, не знал ответ. Господь в Начале созда¸т свет, а после видит, «что он хорош». Сотворив, Он сч¸л свои деяния удавшимися (Быт. 1:4).

4.4. Традиция коанов и стратагем

В структурной лингвистике утвердилась мысль о том, что научные картины одной и той же реальности могут и должны быть умножены не в ущерб истине. Здесь призна¸тся множественность систем отсч¸та. Идея впервые была сформулирована представителями тех восточных культурных традиций, где издавна признавалось наличие нескольких равно приемлемых картин мира3. Характерно, что именно востоковед Ф. И. Щербатской в конце своей «Буддийской логики» (1930–1932) возрождает форму мировоззренческого сократического диалога, где соединяются и противопоставляются голоса индийских и европейских мыслителей.

Коаны – диалоги дзэнских монахов4. Буддистские коаны часто служат напоминанием о том, что есть вещи, для которых нет понятий. И их невозможно высказать предикативным путем, приписывая предмету какой-то предикат и, тем самым, познавая его. В известном коане повествуется о том, как некий придворный в Древнем Китае спросил у наставника дзэн: «Один человек посадил в кувшин гусенка. Тот вырос, и кувшин стал для него мал. Как достать гуся из кувшина, не разбивая кувшина?».

2 Бэкон Ф. Сочинения: В 2 т. Т. 2. – М.: Мысль, 1978. – С. 292. – (Серия «Философское наследие»).

3Флоренский П. А. Мнимости в геометрии. Расширение области двухмерных образов геометрии (опыт нового истолкования мнимостей). – М.: Поморье, 1922. – С. 7.

4Антология классических коанов дзэн эпохи Тан / Пер. с англ. А. А. Мищенко. Сост. и коммент. Р. Х. Блайса. – CПб.: Евразия, 2001. – 415 с.

Монах тут же обратился к ученику по имени. «Да, учитель», – отозвался придворный. «Да вот же, гусь уже снаружи», – заметил наставник. Дело в том, что ответ всегда следует вместе с вопросом. Спрашивать – и значит отвечать. Пока не задан вопрос, не может последовать ответ. Из притчи и комментария явствует, что цели и смыслы дзэн находятся вне логики, ускользают из е¸ сетей.

Однажды учителю Бокудзю был задан вопрос: «Нам приходится одеваться и есть каждый день. Как можем мы избежать всего этого?». Наставник ответил: «Мы одеваемся, мы едим». «Я не понимаю тебя», – сказал вопрошавший. «Если не понимаешь, оденься и поешь». Смертный человек не способен существовать вне времени и пространства. Он не может освободиться от того, что ограничивает бытие. Спасение надлежит искать в самой жизни: вне конечного нет ничего бесконечного. Никто не избежит законов природы. Если живот пуст, человек голоден; когда холодно, надо одеться потеплее.

Монахи попросили Хякудзе Нэхана прочесть проповедь, тот посоветовал им заняться крестьянским трудом. После этого обещал рассказать о буддийском вероучении. Они последовали указанию, а затем пришли к наставнику слушать проповедь. Но он молча прост¸р к ним руки. Быть может, в дзэн нет ничего загадочного: вс¸ открыто взору. Если человек работает в поле, содержит одежду в чистоте и делает вс¸, что от него требуется на этой земле, то бесконечное воплощается в нем.

«Выпей чашку чая» – одна из излюбленных фраз дзэнских монахов. Однажды китайского мастера дзэн (Х в.) спросили: «Что такое храм?» / «Да просто вот это» / «Что такое человек в храме?» / «Что?! Что?!» / «Что вы сделаете, если к вам прид¸т гость?» / «Выпью чашку чая». Мир – это храм, «приход гостя» – положение человека в мире. С общепринятой точки зрения можно возразить: «Какое отношение имеет истина к чашке чая?», но для мастера дзэн созидание и альтруизм рождаются из той чашки чая, которую выпили два монаха.

Стратагемы являются общечеловеческим феноменом. Они существуют у всех народов. Однако на Западе нет аналогов такого свода стратагем, который на протяжении почти тр¸х тысячелетий характеризует традиционное китайское мышление. Именно в Китае они были распределены по категориям и получили собственные названия в форме каталога 36 стратагем. Стратагемность мышления и поведения относится к характерным особенностям китайской цивилизации. Понятие «стратагема» (по-китайски чжимоу) означает план, в котором для противника заклю- чена какая-либо ловушка или хитрость. В дипломатии стратагемность раскрывается как сумма целенаправленных дипломатических и военных мероприятий. Они рассчитаны на реализацию долговременного плана, обеспечивающего решение кардинальных задач внешней политики государства. Стратагемная дипломатия черпала средства и методы не в принципах, нормах и обычаях международного права, а в теории военного искусства. Стратагематика – практическое знание уловок, необходимых для выживания, – должна была давать человеку необходимую опору. Инструментарий китайской дипломатии состоял из конкретных внешнеполитических доктрин и стратагем5:

•горизонтальная стратегия – в самом начале и упадке династии. Слабый Китай вступает в союзы с соседями против дальнего для Китая, но близкого соседям противника. Таким образом, соседи отвлекаются в противоположном от Китая направлении;

5Зенгер Х. фон. Стратагемы. О китайском искусстве жить и выживать. – Т. 1–2. – М.: Эксмо, 2004. – 512 с.

•вертикальная стратегия – в апогее династии сильный Китай наступает на соседей «в союзе с дал¸кими против близких»;

•комбинационная стратегия – смена союзников;

•сочетание военных и дипломатических методов: «пером и мечом надо действовать одновременно»;

•сталкивать одних «варваров» с другими: «использование яда в качестве противоядия»;

•симуляция слабости: «прикинувшись девицей, броситься как тигр в открытые двери».

4.5.Мир и энигматическая книга

Весь мир – это текст, где записаны прошлые истины. Слово «текст» произведено от «текстуры» или «ткани». Буква цепляется за букву, слово – за слово, образуя спло- ч¸нную последовательность, сплетение словесных, смысловых нитей. Повторяется мотив вязки-шитья как аналогия или метафора жизни. Нет ни одной универсальной религии, где «текст» бы ни фигурировал как определ¸нная священная сущность. Человек ищет ключ к двум видам текста. Космический шифр – универсум – читается как энигматическая книга. Скриптуральный шифр – книга – понимается как целый универсум.

Текст состоит из разных знаков; содержание обусловлено заранее, но необходимо знать язык. Иначе говоря, познание мира приравнивается к филологическому анализу. Каждому человеку нужно обладать профессиональной привычкой филолога, терпеливо и медлительно присматриваться к значениям. Ðhilologia sacra, disciplina arcani – это дисциплина тайны. И лишь библиофаг (пожиратель книг) питается неряшливо и торопливо. Словно про замкнутых адептов написал строки Б. Пастернак: «А птичка верит, как в зарок, / В свои рулады. / И не пускает на порог / Кого не надо» («За поворотом», 1958). И вс¸-таки кто надо, тот оказывается и на пороге, и за порогом.

Названия судьбы «рок» (общеслав. rekti) и «фатум» (лат. fatum – предсказание богов) этимологически связаны со словами говорения, то есть с порождением текста. Они вызывают представление не об актах речи, а скорее об актах насилия. Судьбатекст отражена в таких выражениях, как «на роду написано», «книга судеб». В греческой и римской традиции картина мира в е¸ взаимосвязях определялась через всеобщую естественную соподчин¸нность – syntaxis (греч.). Слово это вв¸л в

философский и грамматический обиход древнегреческий философ Хрисипп из Сол, для которого «судьба становится естественным, физическим подобием граммати- ческого синтаксиса»6. Жизнетворчество – осознанный выбор судьбы, стратегия властного сотворения себя. Отправляясь от множественности прагматических альтернатив, мы приходим к двучленным логическим дизъюнкциям типа: «Быть или не быть?» (вопрос Гамлета), «Иметь или не иметь?» (вопрос, существенный для Л. Н. Толстого и толстовцев), «Жениться или не жениться?» (вопрос Панурга в романе Рабле). Течение жизни состоит в устранении множественности. Она отбрасывает альтернативы, версии и варианты. Она единственна. Человек на протяжении жизни вновь ищет, созда¸т, избирает себя, неустанно отличая тысячи возможных и осуществимых «Я» во имя одного, подлинного. «Я родился многими, – говорит Сократ, – и я умер один». Истина и судьба ставят предел «умножению сущностей».

6Гринцер Н. П. Грамматика судьбы (фрагмент теории Стои) // Понятие судьбы в контексте разных культур / РАН. Научный совет по истории мировой культуры. – М.: Наука, 1994. – С. 21.